Отложивши в сторону три пакета и запечатавши их своею гетманской печатью, Богдан принялся за письмо к хану. Он излагал ему подробно и убедительно все выгоды соединения татар с козаками. "Война еще не кончена, – писал он ему, – корсунское поражение было только началом; добыча, которую тогда получили татары, ничего не значит перед той, которую они получат теперь, если прибудут с сильным войском. Под Корсунем мы имели дело со слугами, а теперь будем иметь с господами, панами роскошными и богатыми". Кроме добычи, гетман обещал татарам при поражении поляков отдать во власть хану сильную и укрепленную крепость Каменец. Затем он желал его ханскому величеству и всему рыцарству татарскому здравия и благополучия и рассыпался в изысканных восточных комплиментах.
Наконец вся корреспонденция была окончена. Гетман запечатал последний конверт и задумался.
"А в Москву что? Послать ли новое посольство? – С минуту он остановился на этом предположении, но сейчас же отбросил его. – Нет! Посылать так часто – ронять свою силу в глазах московского царя. Вот кабы разрушить их доверие к ляхам и показать, что дружбы и любви к Москве у ляхов нет ни на грош, – вот это было бы дело! Да... Но как? Каким образом? Где найти способ? – гетман потер себе лоб и задумчиво устремил свой взгляд в окно. Так прошло несколько минут. – Однако об этом после, – спохватился он, – надо сначала вершить эти справы".
Гетман кликнул джуру и приказал ему позвать Выговского.
– Ну что, Иване, все ли готово? – обратился он к нему, когда тот вошел в комнату.
– Все, ясновельможный?
– Люди надежные?
– Самые отважные.
– Ну, отлично. Отдашь эти письма, а подарки я посмотрю еще сам. Да посланцев готовь еще в Турцию на подмогу Дженджелею.
– Готовы будут к вечеру.
– Ну, хорошо. А больше нет ничего?
– Только что прибыл чернец из Киева.
– Отец Григорий? – вскрикнул Богдан.
– Тот самый, что был у нас.
– Ну ну, веди его скорей!
Выговский вышел и вскоре возвратился в сопровождении высокого монаха в черном клобуке. На сапогах, на подряснике его лежала густым налетом пыль; смуглое лицо было потно и красно; видно было, что он сделал только что немалый переезд.
– А, отче Григорий! – приветствовал его радостно Богдан.
– Ясновельможному до земли челом! Да хранит его господь молитвами угодников печерских! – поклонился низко монах.
– Спасибо! Ну ну, садись! Ты, видно, утомился с дороги, – указал ему Богдан на место против себя. – Какие новости?
– Быть может, ясновельможный гетман позволит мне теперь пойти похлопотать с послами, – произнес в это время вкрадчивым голосом Выговский.
Богдан изумленно оглянулся. Заинтересованный в высшей степени появлением монаха, он совершенно забыл о присутствии Выговского; деликатность и скромность пана писаря произвела теперь на него самое благоприятное впечатление.
– Иди, я скоро снова призову тебя, – произнес он милостиво и подумал про себя: "Что ни говори, а умная и тонкая голова".
Выговский вышел.
– Ну, что же? – обратился Богдан нетерпеливо к монаху.
– От Верещаки известие вчера после повечерия получено: примас послал посольство в Порту {385}.
Невольный возглас вырвался у Богдана.
– Хочет утвердить султана с Польшей и обратить неверных против нас.
– Так, так, так! – заговорил ажитированно Богдан. – Теперь мне понятно все: что думал я, то и совершилось. Вот отчего и требует визирь, чтобы хан отпустил пленных ляхов, вот отчего и хан медлит, ничего нам не отвечает. Ну, отче, теперь уже и делать нечего. Отправил я в Царьград Дженджелея, сегодня шлю ему на подмогу еще с дарами послов, а дальше – только уповать на милосердие божие: на чью сторону склонится Порта, там будет и перевес.
Гетман встал с места и прошелся несколько раз по комнате.
Видно было, что полученное известие настолько взволновало его, что он больше не мог оставаться в спокойном, бездейственном положении.
– Ну, а что, не слыхал ты, кого прочат нам в митрополиты? – спросил он, пройдясь несколько раз по комнате.
– Отца Сильвестра Коссова, архимандрита Михайловского златоверхого монастыря. Муж зело мудрый и во всяких науках искушенный.
– Знаю... что со мною ездил на сейм от владыки... велеречивый... Посмотрим, посмотрим, – произнес как то рассеянно Богдан, не прекращая своей однообразной прогулки, и замолк.
Монах тоже не нарушал молчания. В комнате стало тихо, слышались только резкие, размашистые шаги гетмана. Вдруг Богдан остановился; какое то неопределенное восклицание вырвалось у него.
– Да, вот что, – заговорил он оживленно, подходя к монаху и останавливаясь перед ним, – передай от меня Верещаке, чтоб поискал там в Варшаве, – сам я читал не раз, – книг таких, в которых бы хула и непочтение пропечатаны были на царя и на Московское царство. Да. Так передай, чтобы сыскал, а как сыщет, чтобы мне переслал немедленно.
И так как монах смотрел на него с недоумением, не понимая, очевидно, такого странного желания гетмана, то Богдан прибавил с тонкою улыбкой:
– Ты знаешь, отче, что пожар приключается часто и от одной шальной искры, нужно только здорового ветра, чтоб раздуть ее.
– Или обложить соломой, – усмехнулся в свою очередь монах.
– Так, так, отче... кивнул головою Богдан и затем прибавил: – Ну, ступай теперь, отдохни с дороги, мы с тобой еще потолкуем потом.
Отправивши монаха, Богдан снова распечатал пакеты, посылаемые в Турцию, изменил и исправил содержание их, затем призвал Выговского, сам осмотрел дары, посылаемые в Крым и в Порту, и сам отправил послов. Все это делал он ажитированно, взволнованно, желая заглушить усиленной деятельностью мучительную тревогу, закравшуюся ему в сердце. Особенно долго говорил он с послом, отправляемым в Турцию.
– Наипаче пусть Джеиджелей объяснит визирю, – повторил он ему несколько раз, – что Польша сама нас подкупила для того, чтобы мы напали на Порту, что все беспокойства султану от козаков по наущению и хитростям лядским совершались. Да пусть еще предостережет визиря, чтоб поберегся доверять ляхам, что они де нарочито хотят отбить султана от соединения с нами, а у самих с Москвой вечное обещание друг другу против всяких врагов помогать, особливо против татар и мухаммедан, и что послы их то и дело в Москву, словно птицы, летают.
Покончивши наконец со всеми делами, Богдан поднялся к себе наверх. В светлице его встретила Ганна; она была чем то озабочена; это ясно можно было заметить по ее лицу.
– Дядьку, – подошла она к нему, прикрывши двери, – со мной приключился сегодня какой то странный случай.
– Что, голубка моя? – всполошился Богдан.
– Сегодня в церкви во время службы ко мне протискался какой то неизвестный хлоп и, сунувши мне в руки этот пакетик, шепнул на ухо: "Гетману, и чтоб не знал никто".
– Где он?
– Вот, дядьку.
Ганна подала Богдану небольшой пакет из толстой бумаги; надписи на нем не было, но на обратной стороне пакет был запечатан большой восковой печатью, на которой ясно оттиснулся какой то шляхетский герб. Богдан внимательно осмотрел герб; на нем была изображена турья голова, во лбу которой сияли три звезды.
– Гм... герб знакомый... Я где то его видел, – приговорил сквозь зубы гетман, срывая печать и разворачивая письмо. На листе бумаги стояло всего несколько строк:
"Благородный шляхтич, которому вы можете довериться, желает переговорить с вами сегодня в полночь в южной башне замковой. От свидания этого зависит судьба всего
края. Для успеха дела о свидании этом не должен знать никто". Подписи не было никакой.
Богдан прочитал еще раз записку и, не говоря ни слова, передал ее Ганне.
XXIII
Ганна быстро пробежала короткие строки письма и повернула к Богдану свое побелевшее лицо.
– Дядьку, вы не пойдете, – произнесла она решительно но, – это ловушка... Если бы какой нибудь шляхтич пожелал дать вам благоприятные сведения, он не побоялся бы явиться сюда.
– Гм... он может побояться того, что ляхам сообщат о его свидании с нами, – произнес в раздумье Богдан, – особливо если это важная особа, а, судя по гербу, я могу утверждать это наверное.
– О нет, нет! – вскрикнула Ганна. – Таким предателям, которые предают своих, верить нельзя. Не доверяйте вы этому письму, дядьку! Ляхи хотят выманить вас одного, чтобы осиротить нас. О, не ходите, прошу вас, молю вас! – схватила она его за руки. – У вас много врагов, и среди своих вся ваша жизнь теперь...
– Стой, голубка моя, – остановил ее Богдан, – я знаю, что жизнь моя нужна для многих и что смерть моя разбила бы все дело, а потому и не буду поступать, как юный мальчик, рвущийся на приключенье, а как человек, в руках которого находится судьба всего народа. Потому и говорю тебе, – произнес он решительно, – отклонить это предложение нельзя, невозможно. Здесь кроется что то важное, – быть может, мы узнаем от нашего тайного доброчинца такие вести, которые изменят нашу судьбу.
– О, дядьку, нет, нет! Не доверяйте вы ляхам: они хотят обмануть вас и толкнуть на ложный путь. Тот, кто идет к нам на помощь как честный человек, не станет скрывать свое имя.
(Продовження на наступній сторінці)