– Есть много, Ганно, среди шляхтичей таких мужей, которые стоят на нашей стороне, но боятся признаться в том открыто, чтобы не навлечь на себя гнева ляхов.
– Тогда бы он написал вам свое сообщение в этом самом пакете, а не вызывал бы вас в полночь... без стражи... одного.
– Гм! – протянул Богдан. – Есть такие слова, Ганно, которым опасно доверять бумаге. А кругом нас столпились теперь такие туманы... – произнес он задумчиво, – один луч, и он может осветить нам все. Нет, Ганно, – гетман поднял гордо голову, – во имя святого нашего дела мы не смеем пренебрегать никаким сообщением!
– Но если вы уже решились идти, дядьку, – произнесла с тоской Ганна, – то не идите хоть один, возьмите людей верных.
– Да, об этом я подумал, – ответил коротко Богдан, и, подошедши к двери, он приказал джуре позвать немедленно Золотаренка и Кречовского.
– Друзи мои, обратился он к ним, когда полковники вошли в светлицу, – сегодня мне нужны два верных человека, которым бы я мог вручить свою жизнь.
– Что нужно, гетмане, мы за тобой хоть в пекло! – произнесли решительно полковники.
– Сегодня в полночь я должен быть в южной замковой башне; можно опасаться измены, а потому прошу вас – спрячьтесь поблизу заранее и при первом моем свисте спешите ко мне.
– Будь покоен, гетмане!
В продолжение этого короткого разговора Ганна стояла в стороне, охваченная каким то бурным волнением; видно было, что она боролась сама с собой.
– Дядьку, – произнесла она вдруг неожиданно, – я пойду вместе с ними.
Присутствовавшие невольно отступили.
– Ты, Ганно, ты? – вскрикнул пораженный Золотаренко.
– Да, брате, я! – ответила решительно Ганна, смело подымая свое зардевшееся лицо.
Богдан взглянул на нее с изумлением: такою он еще не видел свою тихую Ганну никогда. Затем выражение изумления сменилось чувством глубокой признательности; словно луч солнца осветил утомленное, суровое лицо гетмана: морщины на лбу его разгладились, в глазах блеснул теплый огонек.
– Спасибо, Ганно, – произнес он тронутым голосом, беря ее за руку, – спасибо, дорогая моя!
Настала ночь, темная, теплая, звездная.
Все время до вечера Богдан провел в тревожном томительном ожидании. Тысячи вопросов, предположений, сомнений осаждали его, но ни в одном из них он не мог найти даже слабого указания на то, кто бы был этот таинственный незнакомец. Наконец наступил и поздний летний вечер; кругом все стемнело. Настала и ночь; одно за другим потухли в замке освещенные окна и смолкли людские голоса. На башне пробило полночь.
Богдан надел под жупан тонкую кольчугу, осмотрел оружие, засунул за пояс турецкие пистоли, захватил с собой тонкую и крепкую веревку и, закутавшись в темный плащ, спустился в сад.
В саду было темно. С непривычки Богдан не смог ничего различить; перед ним только вырезывались из общего мрака стройные очертания тополей. Но через несколько минут глаз гетмана привык к окружающей темноте, и он двинулся вперед. Под деревьями было еще темнее. Легкий ветерок пробегал время от времени в саду и вызывал какой то глухой, таинственный шелест; сквозь густую листву просвечивали яркие алмазные звезды; под темными листьями блестели в траве светлячки.
Но гетман не замечал ничего этого; нахлобучивши на глаза шапку и стиснувши в руке эфес сабли, он быстро подвигался вперед. Вот и серая, почерневшая башня, кругом кустарник. Богдан бросил беглый взгляд вокруг, – никого не было видно, в башне же светился слабый огонек.
"Гм, хорошо спрятались друзи", – подумал про себя Богдан и, толкнувши маленькую дверь, вошел в башню. Здесь он очутился в полной темноте.
Гетман вынул из кармана кремень и кресало, высек огня и, зажегши трут, оглянулся кругом, – всюду было набросано старое ржавое оружие, пахло сыростью; небольшая винтовая лесенка вела наверх. Поднявши над головой своей тлеющий трут, Богдан стал осторожно взбираться наверх. Наконец он переступил последнюю ступеньку, сильно толкнул дверь и остановился посреди комнаты.
На столе, составлявшем единственное украшение комнаты, если не считать двух изломанных лав, горел небольшой потайной фонарь; у стола сидел, задумавшись, высокий монах с длинной седой бородой.
"Измена, обман!" – промелькнуло молнией в голове Богдана; в одно мгновенье вырвал он из ножен саблю и сделал шаг к дверям.
Незнакомец заметил движение Богдана.
– Стой, гетмане! – произнес он звонким твердым голосом и, сорвавши с себя быстрым движеньем седую бороду и клобук, бросил их на стол.
– Пан Радзиевский! {386} – вскрикнул Богдан, отступая от изумления назад.
– Он самый, прославленный победитель, – отвечал радостно незнакомец, подходя к Богдану и протягивая ему руку.
Гетман горячо пожал ее.
– Рад, рад, ясный пане, – произнес он с чувством, – рад, что снова вижу тебя.
– Ия тоже не менее, – отвечал Радзиевский, – а скажи, пане гетмане, думал ли ты, что нам придется так увидеться с тобой?
– Да, – вздохнул Богдан, – колесо фортуны вертится быстро. Но, правду сказать, никогда не думал я, что придется мне дорогих моих гостей принимать вот так, в таком месте.
Радзиевский несколько смутился при этих словах Богдана.
– Что ж, гетмане, я сам бы рад был к тебе явиться открыто, но есть дела, которые важнее наших желаний. Одначе поздравляю тебя с победами, – переменил он сразу тон, – каких давно не слыхали в Польше. Жаль, что покойный король и благодетель наш не дожил до этих дней и не увидал усиления своих любимых детей.
– Спасибо, спасибо за доброе слово, пане полковнику. Не знаю, были ли мы любимыми детьми его королевской милости, а вот что он был нашим любимым отцом, так это так.
– И король ценил вас! О, если б он только не скончался так рано, чего б он не сделал при вашей помощи! Каких бы прав не дал он вам! – вздохнул Радзиевский.
Богдан ничего не ответил. Предлагая Радзиевскому вопросы и давая ответы, он все время старался разрешить один вопрос: зачем, от кого, с каким поручением приехал Радзиевский? Вопрос этот интриговал его до высочайшей степени, однако, несмотря на это, гетман решил ни одним словом не вызывать на откровенность полковника, а подождать, пока он сам выяснит цель и причину своего приезда. Несколько минут прошло в молчании.
– Да что же это мы стоим так! – спохватился Богдан. – Садись, пане полковнику, потолкуем, что и как, давно ведь не виделись мы.
– Так, так, воды немало утекло, – произнес задумчиво Радзиевский, опускаясь на лавку, – не стало и нашего дорогого благодетеля.
– Да, и кто б мог думать? Его величество, найяснейший король наш, был еще в таких годах. В последний раз, когда я его видел, он был так полон сил и энергии, – произнес грустно Богдан и умолкнул. – У нас был слух, – поднял он через несколько мгновений голову, – что вельможная шляхта. укоротила ему жизнь.
– И в этом слухе была правда. Я был при его кончине, гетман.
– Так это верно? – вскрикнул горько Богдан и, опустивши голову на грудь, произнес тихо: – Несчастный венценосный страдалец! Всю жизнь ты был игрушкой в руках своевольной шляхты. Им мало было твоего скипетра и короны, – они отняли у тебя даже жизнь.
На лице гетмана отразилось неподдельное горе.
– Да, гетмане, – произнес Радзиевский, – не короля потеряли мы в нем, а любящего, дорогого отца. – Он помолчал с минуту и продолжал взволнованным голосом: – Когда это случилось с ним, он был на охоте в Мерече. С нами было много придворных и знатной шляхты. Надо тебе сказать, что с самого твоего побега на Запорожье он жадно следил за всеми вашими делами. Казалось, он жил и дышал вашим успехом и видел в нем свою новую зарю. Это он посылал меня на Украйну к гетманам уговорить их приостановить военные действия; он поручил мне присмотреться ко всему и разузнать, какие есть шансы для твоего успеха. Я вернулся и сообщил ему свои наблюдения. Время шло, а между тем сведения, получаемые от гетманов, совершенно опровергали мои предположения: говорили, что тебя разбили наголову, приковали к пушке и вскоре привезут в Варшаву для праведного суда. Король загрустил; как ни старался он держать себя бодро при царедворцах, однако его печаль не скрылась ни от кого. И вот однажды, когда мы возвращались, окруженные панством, с охоты, к королю подскакивает усталый гонец и передает весть о твоей страшной желтоводской победе {387}. Известие было так неожиданно, что король не успел овладеть собой; правда, в словах он не выдал себя, но на лице его заиграла торжествующая радость, и радость эту заметили все кругом. На другой день он почувствовал себя плохо.
– О боже, боже! – прошептал растроганным голосом Богдан и прикрыл глаза рукой.
– Он позвал своего лекаря и велел ему дать себе лекарства. Я умолял его не принимать ничего из рук этого продажного немца, но он ничего не слушал. Опьяненный, восхищенный твоим успехом, он находился все время в каких то радужных мечтах. Правда, за его жизнь ему выпало не много таких счастливых минут!
Радзиевский горько улыбнулся и продолжал дальше:
(Продовження на наступній сторінці)