– О гетман! Отчизна не отталкивает тебя. Она сама, истерзанная, измученная междоусобиями, простирает к тебе руки. Правда, вы много вынесли и от панов, и от правителей, но в этом не виновны ни отчизна, ни король. Своеволие и ненасытность шляхты виновны были в этом.
– А шляхта именуется у вас Речью Посполитой, – прервал его Богдан, – остальное все быдло... хлопы...
– Да, это так, это было так, – вздохнул Радзиевский, – но мудрейшие из нации и желают изменить все это, прекратить своеволие, водворить в стране покой. Как тронуть мне тебя? Откуда взять слов? Но неужели же та братская связь, те сотни лет, которые поляки прожили с твоим народом, не трогают тебя? Неужели же и предсмертная просьба твоего короля и благодетеля не трогает тебя? Куда ты пойдешь? Под чью протекцию поступишь? Турция и Москва есть у тебя на примете. Хорошо, пусть так, помни только, гетман, что они будут всегда чужими тебе. Что может быть общего между вами, вольными козаками, и подневольными москалями или бесправными басурманами? Ярмо их с каждым днем тяжелеет, а вы вольной Польши сыны.
По лицу Богдана промелькнула едкая улыбка.
– Не сыны, пане полковнику, пасынки, или, вернее, – рабы.
– Это было, гетмане, больше не будет. Но хорошо, если тебя не трогает гибель отчизны, то подумай же о другом. Если тебя возьмет под протекцию Москва или Порта, – не надейся, чтоб с тобой церемонились долго. – Радзиевский насмешливо усмехнулся и продолжал угрожающим тоном: – Ты явишься просителем у них. Не ты им нужен, а они тебе. И они поймут это сразу. Москва и Порта – не расслабленная, расшатанная Польша, те государства суровы и крепки, – с ними ты не повоюешь, у них не добьешься ничего. Лучше бы ты мирным путем добился прав в своей отчизне, уже показавши свою силу...
– Мирного пути здесь нет! – перебил его сурово Богдан. – Сам егомосць говорит, что шляхта не согласится.
– Н но, гетмане, ты сам не хочешь его видеть, – произнес с ударением Радзиевский, – когда б король покойный был жив, ты не прибегнул бы к таким крайним мерам.
– Да, потому что король был истинным отцом нашим и, усиливая его власть, мы усиливали б себя.
– Отчего же ты не хочешь прибегнуть к милости нового властителя?
– Кого? – произнес Богдан с злобной усмешкой. – Венгерца Ракочи, или иезуита Казимира, или трусливого Карла?
– Ракочи – нет, он из ворожьих венгерцев, его тешит только Польская Корона. Карла ты сам обозвал трусом, но Казимир, – здесь Радзиевский слегка запнулся, – муж мудрый, отважный, полный доблести и любви.
– Ха ха ха... – разразился саркастическим хохотом гетман, перебивая Радзиевского, – и вдобавок ко всем своим достоинствам – кардинал и иезуит.
Радзиевский нахмурился.
– Мудрый король, гетмане, – ответил он сдержанно, – не может быть ни иезуитом, ни православным; он должен быть только правителем, отважным и справедливым.
– Да, должен. Но ведь то, что должно быть, – подчеркнул гетман, – очень редко бывает. Добрыми намерениями, пане полковнику, вымощен и ад. Кто знает истинные замыслы и планы Казимира?
– Я знаю, – произнес торжественно Радзиевский и поднялся с места, – узнаешь и ты. Он послал меня к тебе.
– Как? Он?! – вскрикнул Богдан и, сорвавшись с лавы, остановился словно окаменелый.
Весть эта поразила его своей неожиданностью. Он уже предполагал в приезде Радзиевского происки партии покойного короля, но чтобы сам Казимир, брат покойного короля, сам кандидат в короли, искал его помощи?.. Этого он не ожидал никогда!
– Да, он прислал меня к тебе, – продолжал между тем Радзиевский, пользуясь минутой смущения гетмана, – он предлагает тебе соединиться с ним и действовать во благо всей отчизны. Если ты поддержишь его кандидатуру и поможешь ему вступить на престол, – он обещает тебе утвердить все твои пункты, он обещает расширить все ваши вольности; ты будешь гетманом в Украйне, а он – королем в Варшаве.
Ошеломленный, подавленный неожиданностью, Богдан не отвечал ни слова. Словно вспыхивающие зарницы, мелькали в его голове быстрые, отрывистые мысли: "Там неверность татар... сомнительный успех в Турции... холодность Москвы... вмешательство чужих держав. А здесь ослабленная, расшатанная Польша... вечные интриги панские... и если король будет на нашей стороне... "Ты будешь гетманом в Украйне, а Казимир – королем в Варшаве", – повторил он слова Радзиевского. – Да! Но сейм! Сейм! Паны! сердце гетмана сжалось горькой болью. – Однако, во всяком случае, – решил он поспешно, – такого предложения оставлять нельзя".
– Благородный друг мой, – произнес он с достоинством, преодолевая охватившее его волнение, – брат покойного короля и благодетеля моего делает великую честь и мне, и всему рыцарству нашему, что обращается к нам за помощью в такую минуту. Клянусь богом, явившим нам свое чудо, мы были верными детьми нашего короля и останемся такими до конца своих дней, если король уважит нашу веру, свободу нашего народа и вольности славного рыцарства запорожского. Мы готовы служить ему, но чтобы между ним и нами не было ни шляхты, ни ксендзов.
– Все будет так, как вы захотите.
– Но ведь желание короля не уважит сейм.
– Вы вынудите его к этому.
– Да, мы сделаем это, – сжал грозно брови Богдан и гордо забросил голову.
– Так верь же нам, гетмане! Прекрати сношения с Москвой и Портой, верь и жди помощи от своего государя.
– От кандидата, – поправил его Богдан, к которому уже возвратилось снова все его хладнокровие.
– Если вы станете поддерживать его яснейшую мосць, дело будет верно.
– Будем надеяться. Но, пане полковнику, товар за глаза покупать опасно.
– Королевич дает вам свое царское слово, – произнес гордо Радзиевский.
– Как святыню принимаем мы его, – наклонил почтительно голову Богдан, – но я бы просил его величество выяснить мне еще яснее его волю. Покойный король выдал нам за своей печатью привилеи.
– Ты хочешь, чтобы королевич выдал тебе письменное обещание? – отступил от гетмана Радзиевский.
Богдан молчал.
– Но понимаешь ли ты, гетмане, что дать такую бумагу – значит рискнуть короной?
– Пойти без нее – рискнуть всем народом, – ответил с достоинством Богдан.
Радзиевский молча взглянул на него.
Гетман стоял, отбросивши назад голову, торжественный, величественный. Во всей его фигуре, позе, взгляде чувствовалось сознание своего значения и силы; глаза горели гордо, уверенно, смело.
– Ты прав, гетман, – произнес Радзиевский, протягивая ему руку, – жди меня.
Несколько дней прошло со времени получения таинственного письма, а Богдан не говорил ничего о результате своего свидания ни Ганне, ни Золотаренку, ни Кречовскому. Однако и Ганна, и другие стали замечать, что гетман сделался от того дня как то задумчивее и сосредоточеннее, казалось, какая то новая забота посетила его. В действительности же Богдан взвешивал и обдумывал предложение Радзиевского.
Первое обаянье королевского обращения вскоре исчезло, и Богдан мог теперь обсудить хладнокровно выгоды и невыгоды этого нового союза. Итак, прежде всего стоял вопрос о том, что выгоднее – союз с королем или протекция Москвы и Порты? Конечно, остаться в Польше при всех правах, которые требовали козаки и народ, да еще с гетманской булавой в руках было надежнее, чем переходить под протекцию другого государства. Богдан отлично понимал, что в словах Радзиевского была большая доля правды: в расшатанной, ослабленной панскими междоусобиями Польше можно было скорее добиться прав, чем в сильных и крепких государствах, перед которыми он сам являлся просителем; но, с другой стороны, при изменчивости слова короля, при его бессилии перед непреклонной волей сейма пришлось бы за эти права вести еще тяжелую и утомительную борьбу и рисковать вмешательством иностранных держав, а в Москве или Турции права им были бы утверждены сразу. Но против последней комбинации являлось еще новое сомнение: ведь Москва относилась пока чрезвычайно холодно к предложению гетмана, а Турция, по последним сведениям, могла даже стать прямо в враждебные отношения.
"Эх, то то и горе, что кругом верного ничего нет, – вздыхал глубоко Богдан, опуская голову на руки.
Ой горе тій чайці, горе тій небозі,
що вивела дитиняток при битій дорозі, –
повторял он слова сочиненной им самим думы. – Если бы знать, что думает каждый, да если бы не эти свои думы, что точат мозг, как дерево шашель, ринулся бы прямо, очертя голову, – либо пан, либо пропал! А то вот, сделай шаг, да десять раз оглянись кругом, так будто и хорошо, а с другой стороны посмотришь – худо. Да, уж лучше брать то, что вернее. Однако, чего же требует Радзиевский? Отпустить татар, порвать сношения с Москвой и Портой, отозвать свои загоны, другими словами, остаться бессильным, безоружным и тогда надеяться только на ласку короля. Да, послушай их и сделай так, как они хотят, так и останешься как рак на мели. Нет! Мы войдем в союз с королем, но только с полной силой, мы сами его посадим на престол и потрясем до основания весь сейм. А может, не подослан ли какими интриганами сам Радзиевский? Кто знает! Положим, он верный человек, приятель, но в таких важных делах лучше не доверять никому".
(Продовження на наступній сторінці)