Голос Балыки задрожал и осекся; из красных старческих глаз катились по морщинистым щекам слезы. Все были растроганы и потрясены.
– О боже мой! Боже мой! Боже! – застонал, подымаясь, Богдан и, прижимая к губам золотой крест, вышел нетвердой поступью из комнаты.
Известие о смерти митрополита произвело страшное впечатление на Богдана. Со смертью владыки он терял единственного мудрого наставника и друга, который помогал ему и советом, и делом, и своею сильною волей, поддерживая его смущающуюся душу. Да, это был человек, стоявший головой выше всех окружающих. Богдан сознавал это лучше всех и чувствовал, что родная церковь и вера потеряла в нем такого оборонца, какого им не сыскать вовек. Кроме всех достоинств Могилы как мудрого и отважного правителя, кроме общности интересов, влекла к нему сердце Богдана и глубокая симпатия: весь облик царственного владыки произвел на Богдана сильное впечатление и остался в его сердце навсегда. И вот теперь этого человека, так недавно еще полного сил, энергии, отваги, нет уже больше на земле. Ко всей горечи этой потери присоединялась еще и трагическая обстановка смерти святого отца. Не было сомнения, что виной ее являлись враги веры и отчизны.
– О, если бы я был там, ничего бы подобного не случилось и владыка остался бы жить на славу и утешение нам! – повторял сам себе Богдан, терзаясь тем, что, благодаря своей непростительной медлительности, он не увидел владыки и не испросил его совета на дальнейший путь. Но больше всего потрясли и тронули его последние слова владыки.
Все время, подымая восстание, Богдан сомневался в своих силах, теперь же владыка сам в предсмертную минуту завещал ему все свое дело и его поставил оборонцем церкви и страны. Этот высокий завет, показывавший, как верил владыка в силы гетмана, наполнял сердце Богдана чувством глубокой гордости, но вместе с тем и смущал его своей, ответственностью.
– Мне ли, грешному, недостойному? – шептал он, прижимая к своим губам крест, который владыка носил всегда на груди. – О, если бы ты был жив, чего бы мы ни сделали с тобой! А я... я сам!..
Но, несмотря на эти слова, Богдан чувствовал, как завещание владыки освящало дело восстания в подвижничество великое и подымало его самого в своих глазах, наполняя душу приливом новой энергии, уверенности и силы.
"Ты поручил мне охранить святой крест и бедный люд мой, – говорил он, обращаясь мысленно к тени покойного владыки, – и клянусь твоему праху, как клялся тебе: или самому погибнуть, или защитить и укрепить всю страну".
Богдан хотел отправиться немедленно на похороны владыки в Киев, но узнал от Балыки, что по причине сильной жары и страшно быстрого разложения тело святого отца уже предано земле. Известие это усугубило еще более горе Богдана. Однако наступающие события не дозволили гетману долго предаваться ему.
XXII
Недели через две после приезда Балыки к Богдану вошел рано утром Выговский с несколько озабоченным лицом.
– Ясновельможный гетмане, – обратился он с низким поклоном к Богдану, – лыст из Крыма.
– От хана? – повернулся к нему Богдан.
– Нет, от сына твоей милости.
– А, от Тимка! – вскрикнул гетман и весь покраснел от подступившего волнения. – Читай! Читай!
Выговский сорвал с письма печать и, развернувши его, принялся за чтение. Тимко писал в письме, что хотя так и окружил его почетом, но положение его похоже скорее на положение пленника, чем на сына союзника. Относительно войны, сообщал он, пока еще не известно ничего верного; однако среди мурз заметно какое то смущение; есть слух, что в диване недовольны участием татар в восстании; говорят, что султан приказал хану отпустить польских пленников назад, но хан еще медлит и не предпринял до сих пор ничего. Кроме того, Тимко сообщал отцу, что, выучившись здесь по татарски он слыхал не раз, как мурзы рассуждали между собой о том, что хотя добыча в Польше и очень заманчива, но нечего особенно стараться помогать козакам, а то они, усилившись и разгромив Польшу, могут обратить оружие и на татар. В заключение Тимко желал отцу доброго здоровья, благополучия и прибавлял, что победы козацкие произвели большое впечатление на татар, что татары их стали бояться.
– Гм... – поднялся Богдан с места, когда Выговский окончил чтение письма. – Добро, что я послал в Царьград Дженджелея {384}, – заговорил он отрывисто, шагая по комнате, – ляхи там, видно, крутят, иначе и быть не может: султану наше восстание ничего, кроме выгоды, не приносит, да и татары после первой добычи должны разохотиться до воины. Плохо, пане Иване, плохо... – произнес он задумчиво, накручивая на палец длинный ус, – татар и Турцию нам нельзя утерять.
Гетман остановился на мгновение посреди комнаты, словно обдумывая план дальнейшего действия. Лицо его было встревожено; между бровей и на лбу легли морщины, обнаружившие какую то напряженную работу мысли.
– Вот что, – заговорил он, подходя к Выговскому, – я напишу сам и султану, и хану... надо послать еще кого на подмогу к Дженджелею, а ты приготовь пока письма к знатнейшим мурзам, – будем действовать и сверху, и снизу, – да отбери дары получше: не помажешь, говорят, не поедет, а татарские арбы больно скрипят.
– Слушаю, ясновельможный гетмане, – поклонился Выговский, – а больше никаких распоряжений не будет?
– Стой! А впрочем, нет, иди; я сам приду туда, – произнес отрывисто Хмельницкий.
Выговский вышел, а гетман снова зашагал по комнате. Теперь он уже не скрывал своего возбуждения; то он останавливался посреди комнаты и разводил с недоумением руками, то снова принимался шагать, сжимая брови, то теребил нетерпеливо свой длинный ус. Видно было, что гетмана осаждали тяжелые, неразрешимые думы.
Да, положение запутывалось снова. Тимко пишет, что татары не желают усиленно помогать козакам, чтоб не дать им окрепнуть. Что же, этого всегда можно было ожидать. Но нерешительность их и беспокойство нельзя объяснить нежеланием принять участие в войне; наоборот, здесь видно, что они желают, но на них оказывает действие чье то постороннее и сильное влияние. Не решились ли ляхи выплатить им дани? Но нет, без решения сейма этого быть не может! А кто знает, быть может, уже состоялся и сейм, быть может, уже назначили войну и выбрали предводителем Иеремию?
– А!.. Проклятие! – вскрикнул вслух Богдан, стискивая кулаки. – Ничего не известно кругом! Вот и от послов наших сколько уж времени нет никаких известий. Что бы это значило?
Мысль эта приходила уже не раз в голову гетману, но отсутствие вестей от своих послов он объяснял дальностью расстояния и осторожностью, теперь же, в совокупности с известием Тимка о настроении татар, обстоятельство это принимало в его глазах угрожающее значение. Положим, он послал ко всем панам письма и переслал инструкции Верещаке; но, быть может, это не повело ни к чему, быть может, и переписку Верещаки перехватили, – предателей везде довольно! И гетман зашагал еще быстрее.
"А может, это Порта составила договор с Польшей, чтобы уничтожить козаков? Оттого то и татары толкуют теперь, что помогать нам нет надобности. Уж если Тимко пишет, что боятся..."
Богдан остановился и почувствовал, как его обдало из за стены холодом и как холод этот медленно побежал по рукам и по ногам.
– Что ж, пожалуй, и так, – прошептал он, – козаки здорово насолили и татарам, и туркам, а избавиться от козаков таким или иным образом им на руку.
Гетман опустился на кресло и сжал голову руками. "А от Москвы – ни привета, ни ответа! Единая вера! – Богдан грустно покачал головой, и возле губ его легла горькая складка. – Не хочет царь московский помочь нам! А может, и его ляхи уговорили соединиться с ними и идти против нас? Ой! – глубоко вздохнул он и опустил голову на руку. – Чем дальше в лес, тем больше тревожных дум. И всюду неизвестность... неверность... туман... Сделаешь как раз решительный шаг и оборвешься в бездну". Гетман задумался. Лицо его было серьезно и печально. Из груди вырвался снова глубокий и тяжелый вздох.
– Одначе раздумывать некогда, – произнес он вслух и шумно поднялся с места, – надо действовать. На каждое их давление поставим противовес, разоблачим все их интриги, подорвем доверие к ним у всех соседей, и тогда посмотрим, что выйдет!
С этими словами гетман вышел поспешными шагами из комнаты и направился в канцелярию.
– Ну что, пане Иване, готово? – спросил он, открывая дверь в канцелярию, где за столом сидел Выговский и дописывал письма.
– Все, ясновельможный! – поднялся тот.
– И Карабич мурзе написал?
– Есть,
– Ну, добро, теперь же ступай да снаряди верных людей, сперва тех, что к Тимку. Смотри же, и стражу дай им, а я напишу здесь пока лысты.
Выговский вышел из комнаты, а Богдан сел у стола, очинил гусиное перо и начал выводить им по бумаге витиеватые, связные з титлами буквы. Он написал письмо Дженджелею, повторил ему снова все свои инструкции и советы; написал великому (визирю, обещая, при содействии Турции, уступить ей Польшу от Люблина до Дуная и утвердить множество других привилегий; затем он начал письмо к Тимку: "Старайся, сыну, среди мурз, – писал он ему, – возбудить желание войны, не жалей ни денег, ни даров, посылаемых мною тебе в изобилии, – по щедрости твоей они будут судить о нашем успехе. Старайся приобретать себе побольше друзей, приближенных к трону, и сообщай немедленно о всем, что узнаешь".
(Продовження на наступній сторінці)