"Истинно, истинно, – говорил Богдан про себя, медленно подымаясь по лестнице, – сбывается пророчество его: ‟Ангелы божьи летят с нами в битву, все благоприятствует нам, потому что где правда, там и бог". Вот только оборудовать бы справу с союзниками, да вот еще народ... – Богдан потер себе рукой лоб и остановился на мгновенье. – Но нет, нет, – продолжал он дальше свои размышления, – Выговский ошибается: еще рано народ останавливать, рано, рано... война только начинается. ‟Покуда сдерживает воду плотина, то вода вертит мельничные колеса и дробит зерна в муку, а если сорвет плотины, то разнесет и мельницы". Гм... – усмехнулся он про себя, – басня придумана недурно, что ни говори, а Выговский – умная голова, с ним говорить можно... да, да! Конечно, он ошибается, но в словах его есть доля правды. Есть доля правды, – повторил Богдан снова как бы машинально и, поднявши голову, энергично встряхнул волосами. – Нет, надо поехать к владыке. Во всех этих шатостях он одни может дать разумный, мудрый и нелицеприятный совет. Да, да... наша земля стала его землей, наш народ – его народом {382}; он живет только для нас; в его замыслах нет никакой корысти... Природный правитель, он смел, горд и дальновиден, в его руке и пастырский посох стал царственным мечом; он один может поддержать меня и дать мне совет, достойный правителя и воина!" Богдан гордо забросил голову и отворил дверь.
В большой светлой комнате, изображавшей, очевидно, раньше залу, группировалась теперь вокруг стола вся семья Богдана. Катря, Ганна и Олена были заняты одною работой: они вышивали золотом шелковое знамя. Юрко находился тут же и мастерил себе лук. Несколько месяцев совершенно изменили молоденьких дивчат; теперь они уже не смотрели нескладными подростками, а молодыми и хорошенькими девушками. Высокая, сухощавая Катря, с карими глазами, темными волосами и тонкими чертами лица, походила на отца. Движения ее были сдержанны и плавны, она была очень серьезна, даже, быть может, серьезнее, чем ей полагалось по возрасту; в младшей же, Олене, еще прорывалась резвая девочка. Она была не так красива, как ее старшая сестра, в чертах ее не было такой правильности, но ее кругленькое свежее личико, с светлыми волосами, большими серыми глазами и блестящими белыми зубами, дышало самою обаятельною прелестью молодости и доброго, чистого сердца. Юрко тоже вырос и вытянулся за это время. Теперь он не был уже таким вялым и бледным, но все же выглядел очень худеньким, слабым мальчиком и казался моложе своих лет.
Приход Богдана заметили все сразу.
– Тато, тато! – вскрикнул Юрко и, отшвырнувши в сторону свою работу, бросился навстречу Богдану. – Тато, та то! Я готовлю себе лук и буду с тобой вместе ляхов бить! – закричал он еще по дороге.
– Хорошо, хорошо! – улыбнулся ему Богдан, обнимая одною рукой его, а другой подошедших дивчат. – Вот облепили! Не даете мне и Ганну привитать! Ну, будь здорова, голубка моя! – поцеловал он ее прямо в лоб, не выпуская детей.
– Добрый день, дядьку, – ответила, слегка покрасневши, Ганна. – Устали вы сегодня, так много было хлопот!
– Да, есть немного, – провел Богдан рукой по лбу, выпуская детей. – Но это ничего, пустое. От дела, Ганнусенько, мы не устанем, – произнес он бодро, – вот когда ничего нельзя будет сделать, тогда, пожалуй... Ну, а как же вам тут, дивчата, нравится или нет новое жилье? – обратился он весело к Катре и Олене.
– Да, только страшно, боязно как то, – потупилась Катря. – Не привыкли мы к такой пышноте.
– Я тут и ходить боюсь: скользко так, – посмотрела Олена на темный, вылощенный как зеркало пол.
– А мне отлично! Как скобзалка! Смотри! – вскрикнул весело Юрко и лихо прокатился на каблуке по зале.
– Ого! Вот оно что значит козак! – усмехнулся мальчику Богдан. – Его хоть и на лед поставь, – не споткнется! Не то что дивчына, – ей на ровной земле подпорку нужно. А вы привыкайте, приучайтесь, – обратился он к девушкам. – А что, если б пришлось вам в королевском дворце хозяйнувать?
– Не дай господи! – вскрикнула с неподдельным испугом Олена, а Катря опустила глаза.
– Так многого вам и не нужно, дети? – усмехнулся как то неопределенно гетман.
– А зачем нам еще больше? Нам и так хорошо и спокойно! – ответили разом дивчата.
– Спокойнее всего в норе, дети, да только из норы ничего не видно и сделать ничего нельзя, а вот если человек подымется на высокую гору, тогда перед ним вся земля как на ладони и видно, что где сделать и как.
– С непривычки голова может закружиться, дядьку, – усмехнулась Ганна, – тогда нетрудно и сорваться с высоты.
– Ах ты, моя тихая головка, – взял ее ласково за руку Богдан, – пусть и взбирается только тот, у кого крепкая голова! А ты бы все пряталась в тени от солнца?
– Нет, дядьку, только не хотела бы быть выше других, когда всем суждено жить в долине. Кто на горе живет, тот далеко и высоко и забывает про людей, оставшихся внизу.
– Ха ха, Ганнусенько, все ты такая же! – опустился Богдан на мягкий стул. – А ведь всех на гору не втащишь, ох, не втащишь... – повторил он задумчиво и затем обратился снова к девушкам: – А вы, дивчатки, того, насчет обеда поторопитесь немножко.
– Зараз, зараз! – вскрикнули весело Катря с Оленой и выбежали в сопровождении Юрка из зала.
– О ох ох! – повторил снова задумчиво Богдан, опираясь головой на руки. – Всех на гору не вытащишь, Ганнусю,
Ганна смотрела встревоженно на Богдана, а гетман, склонивши голову, не замечал ее пытливого взгляда.
– Дядьку, – произнесла она наконец робко, – вас что то огорчило... худые вести?
– Нет, Ганнусю, – поднял голову Богдан.
– А что же вы так грустны, дядьку, когда кругом все новые победы, народ везде встает?
– Вот то то меня и тревожит, Ганно, – перебил ее Богдан.
Ганна глядела на него вопросительно, словно не понимая его слов.
– Сядь тут, подле меня, Ганнусю, – взял ее за руку Богдан, – и слушай, что я буду тебе говорить.
Ганна опустилась с ним рядом.
XXI
– Вот видишь ли, дитя мое, – продолжал объяснять Ганне Богдан, – народ кругом встает. Да, он слишком настрадался; его уже и видимая смерть не страшит: или умереть, или добыть себе волю. А как дать волю всем?
– Как? – повернула к нему Ганна свое изумленное лицо. – Ты спрашиваешь, как дать волю всем? Но ведь мы для того и поднялись, чтобы вызволить весь народ из лядскоя кормыги.
– Так то так, – вздохнул Богдан, – да сделать это не так то легко... И вызволить из тяжкой неволи – одно, а дать всем равную волю – другое...
– Мы должны это сделать, дядьку! – вспыхнула Ганна и заговорила горячим, взволнованным голосом: – Как можем мы пользоваться своими правами и привилеями, когда кругом все стонут в неволе? Господь призвал вас, как Моисея, вызволить народ из египетского пленениями вы должны это совершить!.. О, дядьку, не слушайте тех, которые из за ласощей и прелестей панских расшатывают вашу волю и сбивают вас с пути, указанного вам господом. Господь создал нас всех вольными и равными и не дозволял одним людям обращать других в рабов подъяремных. Не дозволял одним отымать у других последний кусок и тешить себя роскошью, когда ограбленные стонут в нищете. Не дозволял сильным мучить, истязать несчастных. И если эта кривда творится и в других царствах, то не от бога, не от бога она!
Ганна вдруг оборвала речь. Она произнесла всю эту тираду так пылко, что теперь ей сделалось неловко за свое прорвавшееся волнение; но на Богдана оно подействовало чрезвычайно отрадно.
– Любая ты моя горлинка, – произнес он мягко, – сам я болею об этом душой... Перед богом то все равны, но не перед людьми... и на то божья воля... Да разве ляхи дозволят нам когда либо это?
– Зачем нам смотреть на ляхов, дядьку? Мы кровью своей купили это право, мы завоевали его!
– До этого еще далеко: война еще впереди. Но если мы и победим ляхов, дитя мое, кто позволит нам распорядиться самим?
– Кто же может помешать нам, дядьку?
– Все. Все соседи, Ганно, ополчатся на нас, чтоб не было повадки и своим подданцам. Вот в том то и горе! – вздохнул он глубоко. – Я и то хлопочу везде, чтобы усилить свои полчища, да союзникам верить нельзя. О, на доброе дело привлечь их трудно, а на злое слетелись бы живо, как вороны на труп!
(Продовження на наступній сторінці)