Если великий Данте00 имел свою Беатриче, то пусть позволено будет мне, обыкновенному смертному, иметь свою Беатриче—Шурочку, любовь которой зажигает во мне огонь и согревает сердце. Вот сейчас — мне хочется прижать твои руки к моему сердцу и с благодарностью, с глубокой радостью поцеловать их за то, что они дали мне счастье, оживили и украсили мою жизнь.
Хорошим самочувствием не могу похвалиться. С тех пор, как я простудился в первые холодные дни, до сих пор не поправляюсь, кашляю и вообще чувствую себя не важно. Только не огорчайся. Все это временное и уже скоро, надеюсь, пройдет.
Вспоминаю твое письмо. Жаль, что ты мало знакомишься с городом. Ведь это же оригинальнейший город. Хорошо побродить по тесным, старинным переулкам с домами, налепленными один на другой, точно коралловый риф. Там следы жизни нескольких поколений. Это дает настроение. Как жаль, что я не с тобой, уже бы мы все осмотрели вместе.
А впрочем, так или иначе, но ты должна исполнить свое обещание и веселиться возможно больше. Пиши мне обо всем, моя дорогая. Напиши мне, что ты меня любишь. Целую и обнимаю мою дорогую, любимую, хорошую Шурочку и горжусь, что только я тебя оценил, как следует.
Дай губки.
Твой.
218.
16-го. [XII, 1909 р., Чернігів.]
Сердце мое, два твоих письма получил сразу и недавно т. к. 4 дня не выходил. Нездоровилось, что-то с сердцем было скверно и грудь болела. Теперь все хорошо. Хожу на службу, работаю. За твои письма целую. Так было странно читать в первом из них твои догадки, не забыл ли я тебя. А, между тем, мне все кажется, что я никогда так не любил тебя, как теперь. Ты только не сердись на меня за то, что редко пишу, вспомни, что, когда я мог, я писал тебе даже ежедневно. Ведь числом писем не всегда можно измерить силу привязанности.
Очень меня радует, что ты хорошо проводишь время, беспокоит только, что устаешь. Ведь ты так и не поправишься, а, между тем, за этот месяц ты должна бы сделать запас на весь год.
Работается мне плохо, я не доволен своей работой, нервничаю, сержусь, но все же аккуратно пишу. Никуда не хожу, ни в концерты, ни в оперетку, бегу от всех соблазнов. Писем набралась такая уйма, целая гора выросла на столе, а я никому не отвечаю, чтобы не отвлекаться от работы. Когда отпишу всем — не знаю,
Снялся я неудачно, не похож и вышел бледно, т. к. снимался вечером — утром нельзя было. Один из снимков вынужден был послать в Прагу, т. к. меня торопили. Теперь буду сниматься вновь, т. ч. ты получишь лучший снимок.
Деточка моя, я хотел просить тебя, чтобы последнее письмо ты написала с таким расчетом, чтобы я мог получить его не позже 23-го. Быть может, что я уеду 23-го в Киев, тогда зачем же оно будет лежать все праздники. Относительно Киева я не решил окончательно, но скорее — уеду. Буду писать тебе еще и еще, а пока целую крепко и люблю тоже крепко.
Не забывай меня, голубка. Твой.
219.
18.ХІІ [1909 р" Чернігів.]
Дорогая моя! Целую тебя. Это прежде всего. Я уже получил от тебя 4 письма, пишу пятое. Спасибо, дорогая, за добрые советы и заботливость обо мне. Я слушаюсь тебя и все исполняю. Чувствую себя, все-таки, неважно, уж не знаю, почему. Это правда, что когда ты ближе ко мне, я здоровее.
У нас никаких новостей. До того серенько, однообразно живут люди, что ничего о них не скажешь. Приехала (говорят; недурная) оперетка, но я не хожу: я вообще никуда не хожу, все время пишу. Ничего не читаю даже, так занят. Работа подвигается медленно, я недоволен, волнуюсь, а это усиливает головную боль, долго не могу уснуть и сплю плохо. Вчера вечером даже не мог работать и первый раз в этом месяце взялся за книгу. Боюсь, что издали ты все преувеличишь и создашь целую картину моей болезни, а, в общем, не так уж плохо. Попробую день-два отдохнуть и все поправлю.
Чтоб не забыть, голубка: мы увидимся 29 в обычное время на нашем месте. Если кому-либо из нас не удастся быть свободным в этот день или помешает погода, тогда 30, 31, 2, 3 и т. д., пока не увидимся. Приезжай только скорее, я соскучился страшно, порой даже тоскую.
Как я радуюсь, что скоро увидимся. Будешь ли ты и теперь такой трусихой, как до сих пор, или после отдыха поправишь нервы и станешь смелой? Я очень хотел бы, чтобы ты поправилась. Если можешь — вспоминай о моем желании и поправляйся.
Очень досадно, что мне нечего рассказать тебе о Черниговской] жизни. Вероятно мои скучные письма ты читаешь с неудовольствием.
Я мог бы кое-что интересное рассказать тебе о героях моего рассказа, но сделать это в письме и неудобно, да и не нужно. Надеюсь, ты прочитаешь мою вещь, когда ее напечатают.
До свидания, моя милая: как хорошо звучит это слово — "до свидания", сколько в нем заключается. Целую тебя крепко прекрепко и обнимаю, и прижимаю к сердцу. До свидания, любимая. —Люби меня и не забывай; не забывай также веселиться. Будь здорова, голубка. Еще и еще целую.
Твой.
В прошлом письме я просил тебя писать так, чтобы я получил последнее письмо не позже 22, т. к., быть может, 23 уеду в Киев, хотя наверное не решил.
220.
23.ХІІ р@9 р., Чернігів.]
Дорогая моя детка! Вчера получил твое 5-е и, значит, последнее письмо от 19-го. Это ужасно, как долго идут письма, точно ты живешь где-то далеко заграницей. Пишу тебе тоже последнее письмо, иначе ты рисковала бы не получить его. Надежда на скорое свидание утешает меня и примиряет с тем, что больше я не получу твоего милого письма. Знаешь, моя голубка, я не поеду в Киев. Случилось так, что у меня нет денег (те, на которые рассчитывал, еще не получены). Может быть, это и к лучшему, так как на праздники поработаю больше. Зато досадно, что мы не можем встретиться в Крутах. Не грусти, скоро увидимся.
Твое последнее письмо очень обрадовало меня: я очень хотел, чтобы ты поправилась за свои каникулы, отдохнула. Ты не сердись, мое сердце, что я в письмах не сообщал тебе некоторых деталей местных. Я думал, что о погоде и пр. пишут тебе из дому. У нас все время стоит такая же теплая, даже гнилая погода, как и у Вас, санного пути нет и только вчера первый раз выпал маленький снежок и с трудом ездят на санях. Тепло, 1—I1/* градуса морозу, хорошая погода для наших свиданий" а тебя нет.
Статистический] съезд в Москве состоится, вопреки всяким слухам. Едут Е. П.-ч, Михайлов, Попов73 и, кажется, Иудушка74-Я думал, что тебе и об этом писали.
Чувствую себя значительно лучше, воспользовался твоими советами и почти совсем здоров. По-прежнему работаю
9-303 12д
ежедневно, ничего, кроме газет, не читаю, никуда не хожу. Веду скромную, трудовую жизнь и думаю, что Шурочка похвалит меня за прилежание.
Хотелось бы, чтобы праздники прошли для меня радостно, чтобы хорошо работалось и ничто не мешало.
От души желаю, чтобы ты провела их весело, бодрой, здоровой.
Дети здоровы, принесли хорошие ведомости и веселы. Хотя есть недовольство, что я на долгое время потерян для них, занят.
Из твоего письма вижу, что раньше 30-го, в среду, мы. не увидимся. Значит — так и условимся, в обычное время на нашем месте 30-го, а если нельзя будет, 31, 2, 3 и т. д., пока не увидимся.
Целую тебя, моя единственная, дорогая, милая моя подруга, мое ты счастье. Люблю тебя и хочу, чтобы и ты меня любила. Еще и еще обнимаю и прижимаю крепко к сердцу. Дай губки.
Твой.
221.
19. V 910. По дороге в Одессу в вагоне7'.
Мой Шурок, милый, любимый! Пять дней пробыл в Киеве и все время проболел, возился с врачами, было очень скучно, досадно и не хотелось даже тебе писать. Уже на пароходе я расхворался (гастрическое заболевание), а в Киеве первый день лежал даже в постели. Теперь мне лучше и я уехал в Одессу. Сегодня в 3 часа дня буду на месте, а в пятницу уезжаю дальше. Как невесело, скучно, с чувством досады провел я эти дни в Киеве! Врачи (специалисты) огорчили меня, нашли у меня болезнь сердца, запретили много приятных вещей: волноваться, купаться, много ходить и утомляться. Но, конечно, я не очень послушен. Лишь бы только очутиться мне на воле, вырваться из объятий вагонов и пароходов — забуду о всех болезнях. А уже хочется. Все-таки в Киеве сутолока, возня, много людей, давно видели меня, каждому хочется что-нибудь оторвать от меня, что-нибудь рассказать мне свое — получается угарное настроение. Нет, скорее на свободу, в одиночество, к природе. Может быть, после этого опять захочется сутолоки.
Ш
А меня в Киеве утомили. Таким вниманием, такою заботливостью окружили меня, столько сердечности, чуть не самопожертвование, что, право, приходится верить в людскую доброту. Конечно, это трогает меня, но все это я охотно отдал бы за твой один ласковый взгляд, за одно доброе слово. Все время думаю, как ты переносишь разлуку и хочется, чтобы она прошла для тебя легко. А мне уже не легко, что же будет дальше? Более чем грустно, что я получу твои письма не раньше 1-го июня, т. к. едва ли раньше доберусь до Капри. По дороге буду писать и от тебя жду побольше. Не скучай, моя детка, но и не забывай меня, помни своего друга, который на всю жизнь хранит твой милый образ в своем сердце, любит тебя. До следующего письма, моя радость. Обнимаю и целую без счета. Пиши мне подробно о себе.
Еще целую.
Твой.
222.
20. V 910— Одесса.
Пишу 2-е письмо, мой милый Шурок, но буду краток, т. к. я еще не на свободе, мне мешают, кругом люди. Уже с утра меня заманили к знакомым на дачу, верст 15 отсюда лошадьми, над лиманом; едва к 12 час— ночи возвратился, устал и опьянел от воздуха, едва держу перо в руках.
(Продовження на наступній сторінці)