Подавленный скорбною тоской и сосавшим сердце предчувствием, что в этой ликующей радости кроется и зерно разлада, Богдан возвращался назад замедленным шагом, склонив задумчиво голову. За ним шла грустная, растерянная Ганна, полная только что пережитых впечатлений, и не сводила пытливого взгляда с Богдана; ей казалось, что он уж чрезмерно убит: в боевое время смерть такое частое и обыденное явление, что не может поражать свыкшихся с нею людей, и к Богдану, вероятно, подкралось еще другое горе или, быть может, заныла вновь старая рана? При этой мысли какая то холодная змейка шевельнулась в ее груди и ужалила сердце. Ганна вспыхнула от чувства стыда, а потом побледнела и почувствовала в ногах ровно слабость.
Разные мысли закружились в ее голове, сердце забило тревогу.
– Дядько любый, – решилась наконец она заговорить с гетманом, – не след так крушить себя горем.
Богдан взглянул на Ганну ласковыми глазами и улыбнулся печально.
– Жаль, конечно, Ганджу, – продолжала она, ободренная этою улыбкой, – славный он был, верный козак, да ему и там, в оселе господней, уготовано место, только и нас на земле не посиротил вконец милосердный, много еще оставил нам лыцарей и щирых друзей, да и, кроме того, послал всем такую великую радость, что журиться при ней не гаразд, словно бы не чтить ласки божьей...
– Ах ты, моя порадонько тихая! – промолвил задушевно и вместе снисходительно, как детке, Богдан. – Утешаешь все дядька... Мне, голубко, и помимо Ганджи тяжело что то.
– Неможется, может? Не дай господь! – всполошилась Ганна. – Не сглазил ли с зависти кто? Я позову знахарку.
– Нет, не нужно... Телом то я здоров, а так на душе затуманилось...
– Что же бы такое?.. Стосковался, может быть, за детьми своими? Или... – замолчала как то неловко Ганна, сместившись от неуместности такого допроса.
– Не за детьми, – я знаю, они в хорошей охране, да и вести от них приходят, – ответил спокойно Богдан, – а кто его знает, за чем, и сам еще не разберу, а только вот словно начинает точить... Вот ты сказала – великая радость. Да, верно, нежданная и безмерная, да только за такой радостью наступают всегда испытания, – чем больше счастье подымает нас вверх, тем больше кружится голова.
– Слабая, а не орлиная...
– Эх, Ганно, – вздохнул гетман, – тебя слепит твое сердце... А радость, что хмель, опьяняет голову, а в хмелю и один человек может наделать бед, а уж если захмелеет толпа, то...
– Твой разум и твоя воля отрезвят ее, – прервала горячо Ганна.
Богдан улыбнулся как то загадочно и сомнительно покачал головою. Они шли все время по окраине лагеря, между окопами и линиями возов, а теперь повернули внутрь и наткнулись на огромную пировавшую толпу. Завидя своего ясновельможного гетмана, все повскочили с мест, – кто с земли, кто с воза, – и неистово закричали, подбрасывая вверх шапки:
– Слава нашему гетману, слава батьку! Век долгий!
Другие стали сбегаться и усиливать крики, которые слились в страшный гвалт, перешедший под конец в единодушный рев:
– Веди нас, батьку, в Варшаву! Кончай ляхов! Все за тебя головы положим!
Гетман молча кланялся встречным толпам и торопливо пробирался к своей палатке.
Когда они миновали скопища подгулявшего войска, то Ганна не удержалась и заметила Богдану:
– Разве не видишь, богом данный нам гетман, как все тобой только и дышит?
– Не мной, а своею буйною волей, – оборвал он и, желая прекратить разговор, добавил: – Скажи, голубко, брату, чтобы сейчас зашел ко мне.
Ганна поспешила исполнить его волю, а Богдан повернул к своей ставке. У входа встретил его Выговский.
– Пришел снова, ясновельможный гетмане, от воеводы брацлавского лыст, – доложил он почтительно.
– От Киселя? Что ж эта лисица нам пишет? – улыбнулся Богдан. – Уверяет, может быть, снова, что все магнаты благодушно относятся к нам, смирно сидят и ждут лишь, чтоб мы распустили войска, чтобы дать нам великолепнейший мир?
– Нет, он пишет теперь, кажется, искренно, – ответил вкрадчивым голосом писарь, – он, напротив, предупреждает нас, что Польша собирает грозные силы и что мы напрасно упорствуем и желаем ставить на риск все то, что дала уже нам слепая фортуна, что силы у Речи Посполитой еще велики, что союзник наш ненадежен – он де из за добычи пошел, и его можно, значит, добычею и деньгами купить...
– Ха ха ха! – засмеялся злобно Богдан. – Поздно его милость вздумал предупреждать! Эти грозные силы от одного нашего духу растаяли; теперь мне не нужен даже и этот продажный союзник: своими власными силами я пройду бурей по всей Польше, сломаю напастников наших гордыню и продиктую сейму в Варшаве наш мир!
Выговский взглянул изумленно на гетмана: такого необузданного стремления еще он от него не слыхал, разве навеяли его эти ошалевшие от вина и крови головы?.. Так не таков же гетман, чтобы поддаться галденью толпы... или, быть может, раздражило его гнев какое либо особое щекотливое известие, или он еще... – бросил снова быстрый взгляд на Богдана Выговский; но в глазах гетмана не было и следа хмеля, а только быстро меняющееся выражение лица обнаруживало какую то душевную бурю.
– Брацлавский воевода, между прочим, пишет, – продолжал слащаво Выговский, выждав, пока вспышка поулеглась у Богдана, – что дело, затеянное твоей милостью, если бы даже Янус не отвратил от тебя своего двойственного лика, дело страшное и губительное для всех, что раздутое свирепое пламя народных страстей не созидает разумной свободы и блага, а разрушает лишь добытое веками добро, оно де обратит нашу родную богатую страну в руину, в пустыню, где станет царить дикое буйство да зло, и в конце концов пожрет оно и воспламенителей; что это предсказание сбывается уже на наших глазах, что распущенные по Волыни ватаги режут и палят не только польских панов, но и свою, русскую, грецкой веры, шляхту, разрушают оплот своей же народности, что вот, несмотря на гетманское охранное слово, сожгли его Гущу, разгромили и ограбили замок, что, в конце концов, последствиями этого всего будет наша смерть и еще горшая, хотя и под другим ярмом, неволя.
Сначала Богдан слушал своего писаря с надменным, насмешливым видом, но потом лицо его сделалось мрачней и серьезней; мысли бесспорно умного Киселя совпадали отчасти с его мыслями, только они были высказаны ярко и произвели впечатление, а известие о разорении Гущи даже взорвало гетмана, но он сдержал перед писарем свой гнев, а только прервал его доклад раздраженным голосом:
– Дай мне это письмо! Я сам его лучше прочту!
В это время подошли к нему два есаула, а за ними Золотаренко.
– Вы, панове, за распоряжениями? – обратился к ним Богдан. – Так ничего нового, – отдыхать пока... Или нет, вот что: с завтрашнего дня прекратить бражиичанье, чтобы хмельного ни у кого не было и капли во рту; по походному, всем быть при своих частях, строго, в порядке, завтра разделим добычу, а там ждать моих приказаний. Вот и все! – отпустил он есаулов и протянул подошедшему Золотаренку руку. – Вот зачем я тебя потревожил, Иване: у тебя полк небольшой, возьми ты под свое крыло и отряд покойного Ганджи, – некому поручить. Морозенка и след простыл, уж не погиб ли, несчастный, а Лысенко чересчур дик и свиреп, еще хуже Максима.
– За честь, батьку, – поклонился низко Золотаренко, – спасибо за доверие, а трудов я считать не буду.
– Спасибо тебе, голубе, – обнял его Богдан, – а то, знаешь, лютости этой развелось у нас столько, что она скоро станет сама себя лопать, так на благоразумных у меня только и надежда, от них зависит счастье Украйны. Ну, добранич вам, друзи, – и вы, и я за сегодняшний день устали, – и он отправился в свою палатку и приказал джуре не впускать к нему никого.
LIV
Оставшись один, Богдан сел к столу, придвинул к себе серебряный канделябр с восковыми свечами и углубился в письмо Киселя; оно было, по обыкновению, длинно, витиевато, но в нем звучал сильный, убедительный тон и каждое положение подкреплялось примерами и из истории, и из библии, и из современных событий; в конце письма ставился Киселем такой вопрос: "Куда же ты, гетмане, стремишься, чего в необузданности желаешь?"
(Продовження на наступній сторінці)