"Да, я подавлю свою гордыню! – воскликнул он пламенно, глядя в кроткие очи Христа. – Для святого дела нужны чистые руки! Я поднял свой меч во имя креста, на котором распяла тебя злоба, я поднял его за закон, за поруганное народное право и не оскверню его вовеки лукавством. Прочь же от меня, все мои власные счеты, прочь, обольстительные мечты, пусть это сердце бьется лишь для блага народа!"
А утро уже засматривало в палатку, и алая заря предвещала яркий солнечный день.
Наступило утро, ясное, теплое, и в лагере снова закипела жизнь. Собралась у палатки гетмана старшина и под его личным надзором поделила всю военную добычу. На каждого козака досталось столько добра, сколько он не заработал бы за всю свою жизнь; о значных и говорить нечего: на пай каждого набралось всяких ценностей паровицами, а гетман напаковал дорогим, многоценным скарбом с полсотни походных возов и отправил их в Чигирин; он, впрочем, не забыл оделить и жителей соседних деревень, сбегавшихся отовсюду толпами поклониться своему батьку и отблагодарить своих спасителей – козаков. И селянами, и народными бардами кобзарями разносилась слава о гетмане и вызывала во всех концах широкой Украйны восторженные крики и благодарные слезы народа.
В дележке прошел целый день, полный необычайного оживления, суеты, шумной радости и веселья. Гетман все время был на ногах и наблюдал, чтобы все паи были равны и чтобы не было ни единого недовольного в лагере. Только вечером отправился он отдохнуть в свою палатку, но и тут уже ждал его Золотаренко.
– А что, друже, скажешь? – спросил его Богдан, прилегая на походную канапу князя Заславского. – Нахлопотался, брат, за день так, что и ног не чую... Довольны ли только все?
– Еще бы! Какого дидька им еще нужно? – ответил Золотаренко. – Богачами все стали, магнатами... Козаки продают старшине лишних коней или лишнюю зброю... Так видишь ли, батьку, что румака, который стоит сотню талеров, а иной и сотню дукатов, отдают за талер, за два, а роскошное седло или пистоли – так за злот. Уж и как быть им недовольными? Все радостны... восхваляют гетмана батька... Только вот одного либо двух взяла на сердце досада, – смешался немного Золотаренко, – и пожалуй, что они отчасти правы... лучше бы не дразнить.
– Кого? Чем? – приподнялся на локте Богдан. – Кто своим паем обижен?
– Не о паях речь, а о полке небижчика (покойника) Ганджи. Лысенко сильно обижен... ропщет, что его обошли... а Кривонос, его друг, ходит туча тучей... Нехай бы уже, батьку, был Вовгура полковником.
– Я своего слова не ломаю, – поднял голос Богдан, – и никакое кумовство его не подкупит! На всякое чихание не наздравствуешься, а раз нагни спину – всякий на нее станет влезать... Так и знай, Иване, что меня не нагнут.
– Ты прав, ясный гетмане, – голос вождя должен быть громче всех; но тебе придется надсаживать свою грудь... Вон Кривоносу Нечай передал, что ты хочешь отпочить и дождаться выборов короля, так он поднимает целую бурю.
– Максим? Против меня? – даже привстал от изумления гетман.
– Не против тебя, батьку, а против мира; кричит, что нам нужно извести ляхов, разорить дотла гнезда ос, не давать им опомниться и на миг. Ну, и все за ним вопят то же самое. Дележка вот только перебила гвалт, а то, почитай, что все просили бы тебя выступить сегодня в поход.
– И все, говоришь, стоят за поход? Никого не тянет домой?
– Может быть, те прималчивают, а крикуны орут.
– Ха, овцы и волки! – воскликнул с горечью гетман и заходил в волнении взад и вперед по палатке.
Долго длилось молчание. Золотаренко следил за выражением лица гетмана и хотел прочесть в нем решение этого вопроса, интересовавшего его не из любопытства, а из силы последствий, в которых, несомненно, крылась судьба всего края; но мрачный взгляд гетмана не выдавал своей тайны. Наконец Богдан остановился в упор перед ним и резко промолвил:
– Будет так, как укажет мне бог; гетмана слово в походе – закон, и никто противоречить ему не смеет. Коли я убежден буду, что нужен поход, так, может быть, и сегодня ночью двинусь в Варшаву, двинусь по своей воле и по своему расчету, а коли нет, так никто меня к тому не принудит. Булаву скорее сложу, а не поступлюсь разумом. Так и скажи, коли спросят, – закончил он, давши понять, что дальнейшего разговора продолжать не желает.
Золотаренко, заметив это, поклонился и молча вышел из палатки. Задумчиво, с каким то неприятным чувством в груди побрел он по окраинам лагеря к своей палатке. Стояла уже ночь, но лагерь еще не спал, а гудел вдали веселым гомоном и взрывами смеха; только в этом гуле не раздавалось уже хмельных криков, а лишь звучали в иных местах звоны бандур, прерываемые выразительно грустными речитативами кобзарей, певших про бессмертные подвиги славного войска.
"Дал бы бог, – думал Золотаренко, – чтобы гетман наш был так тверд, как ему хочется и как ему подобает: голова то у него велика и честное, щырое сердце. Коли он поставлен превыше нас, так ему и виднее с высоты, куда держать путь. Только вот волнение его поразительно: сила всегда спокойна. Гордости то у него много, но она может и повредить: в угоду ей, чтобы избежать риска открытой борьбы с радой, он, пожалуй, упредит ее требование и сегодня же, вопреки разуму, ночью объявит от себя властно поход. Недаром же он вчера вечером отдал приказ, чтобы никто не смел выпить и капли хмельного, а все были бы готовы каждую минуту к походу... Недаром!"
LV
Золотаренку послышались приближающиеся знакомые голоса; он сразу узнал по ним Выговского и Тетерю. Близко стоящие к гетману лица вели между собою разговор как раз на интересовавшую его тему; пустынность места и мрак позволяли им быть откровенными. Золотаренко остановился за возом.
– Так ты таки решительно чувствуешь, – говорил с иронией в тоне Выговский, – что уже захворал или что только можешь захворать смертельно?
– Видишь ли, друже Иване, – стонал Тетеря, – я знаю свою натуру: когда расхвораюсь, как теперь, так никак не смогу перенести походного руху, мне только и может помочь строгий покой.
– Я скажу гетману, – успокаивал, видимо, Тетерю Выговский, хотя в голосе его зазвучала еще более насмешливая нота, – я его попрошу, и он несомненно даст тебе покойную и роскошную повозку, – теперь их так много... Довезем тебя, как в коляске, в Варшаву.
– Ох, ох! На черта вам в походе такая колода, как я? Видишь ли, как схватило опять, едва тащусь... Ой, ой! Если б не поддерживал ты, упал бы... Лучше уговори, голубе, гетмана, чтоб отпустил меня умереть дома... Я этим лядским знахарям не верю, свои лучше...
– Ну нет, друже, там искусные есть лекаря, а жизнь твоя всем нам дорога.
– А то вот пусть меня лучше нарядит послом в Москву, ведь он говорил как то... Ну, я полечусь дома и отправлюсь.
– В Москву пошлем посольство уже из Варшавы, оттого то опять ты необходим будешь нам...
– Да поход, поход мне, хворому, невыносим! – вскрикнул с воплем Тетеря.
– Гм! Поход? Что ж, панская кровь, – хихикнул Выговский, – и для меня, брате, и для многих поход вреден, – понизил он голос, – только, знаешь: "Скачи, враже, як пан каже".
– Да ведь и этому пану поход не на радость, да и всем нам от него одна гибель, – заговорил оживленно, забывши стоны, Тетеря, – так отчего же всем благоразумным не поддержать пана, а подчиняться безумному реву оголтелых головорезов? Ведь мы можем через них потерять все завоеванные уже выгоды и попасть под бич немезиды. Ведь колесо фортуны и возносит, и давит.
– Совершенно верно, – вздохнул словно искренно генеральный писарь, – безмерно натяни тетиву, так или она оборвется, или лук треснет... Попомни мое слово, – почти шепотом продолжал он, – если мы не остановимся, то погибнем, а между тем теперь, вот именно теперь и можно бы было выторговать нам у панов много и много... Гетман сам хорошо понимает это...
– Эх, понимает! – с досадой возразил Тетеря. – А почему же распустил стаю и позволяет галдеть?
– Да потому, что стая была нужна... и понимать то он лучше нас понимает, поверь!
– Так почему же в таком случае вы, благоразумные, его не придерживаете?
– А потому, что сила ломит солому.
– Ха ха, – засмеялся в свою очередь едко Тетеря, – именно солому! Сегодня я расспрашивал джуру про гетмана, – по целым ночам, говорит, не спит – то сердится, то сам с собой разговаривает, то молится богу, то пьет... дудлит ковш за ковшом... Разве это сила, на которую можно опереться в борьбе? Сам гнется, как солома, и квит!
– А ты бы что сделал?
– Поверь, что глотку черни заткнул бы: поставил бы на своем или плюнул бы и растер...
– Заболел бы смертельно?
– Не то заболел, а издох бы скорей, чем подчинился безмозглой рвани.
– Или, правильнее, Семене, отправился бы к домашним знахарям?
– Что ж, и мыши бегут с корабля, когда зачуют крушение.
– Только всегда раньше корабля тонут... Так вот что, Семене, – ударил его Выговский дружески по плечу, – не хворай, а отправляйся ка сейчас со мной в мою палатку, где мы там потолкуем за ковшом доброй венгржины о корабле...
– И о корабле, и о кормчем? Згода! – ответил здоровым и веселым голосом Тетеря.
(Продовження на наступній сторінці)