– И выше сего подвига нет! – добавил восторженно гетман. – Но нам, моя Ганночко, – взял он ее за руку, – выпало столько удачи и неимоверного счастья, что нельзя же не почтить их братской трапезой и дружеским пиром. Распорядись же, моя господыня, устрой все и для старшины, и для меньшей братии.
– Хорошо, дядьку, но прежде всего, – потупилась Ганна как то стыдливо, – нужно бы почтить божью к нам ласку молитвой.
– О моя золотая советчица! – воскликнул Богдан и поцеловал в голову зардевшуюся дивчыну.
Часа через четыре на равнине за лагерем стояли колоссальным четырехугольником с распущенными знаменами полки и слушали торжественный с водосвятием молебен. После величественного гимна "Тебе, бога, хвалим", подхваченного при наклоненных знаменах хотя и не совсем стройным, но грандиозно могучим хором тысячи голосов, раздался залп из ста двадцати орудий, –колыхался воздух и дрожала земля, когда ахали медные груди воздавая честь козачеству славному, и на нее откликались даже далекие горы.
Под аккомпанемент этих громов отправились чинно и стройно полки в лагерь и разместились на земле за параллельно простеленными полосами скатертей, рушников и полотен, уставленных мисками с кулишом, борщом, саламахой* полумисками с колбасами и салом и досками с наваленным на них вареным и жареным мясом; груды черного хлеба, паляниц и даже булок лежали везде между снедями, – благо, что всего этого нашелся великий запас в лагере. По всему пространству на известных расстояниях стояли бочки с открытыми верхними днищами, наполненные оковитой, и возле каждой из них находился вооруженный ковшом виночерпий. Всякий подходил к нему по очереди и, получив порционный мыхайлик, снимал шапку, говорил товарищам: "Будьте здоровы!" – и выпивал его залпом; на это приветствие сидевшие и стоявшие отвечали дружно: "Дай боже". Конечно, по прошествии некоторого времени этот стройный порядок стал нарушаться, так как и блюстители теряли способность его поддерживать, да и виночерпии не могли уже дальше попадать в бочку ковшами.
* Саламаха – еда, приготовленная из вареного редкого теста .
Для генеральной старшины были накрыты под гетманской палаткой белоснежными скатертями столы; они блистали серебряною и золотою посудой, наполненной более утонченными панскими снедями, и гнулись под тяжестью жбанов и сулей, искрившихся золотистым венгерским вином и темным отливом старого меду; посреди этих изысканных панских напитков первое и главное место занимала и здесь домашняя бешеная горилка. Ганна с козаками и джурами суетилась возле столов, распоряжалась сменами скатертей, и яств, и напитков.
LII
Когда первый голод был утолен и веселый гомон зашумел над столами, гетман торжественно встал и, поднявши кубок, обратился к своим товарищам с дружеским словом:
– Друзи мои, славные лыцари! Господь снова оказал нам свою милость, явил перед нашими очами невиданное чудо. Враг, ополченный лучшим цветом польского рыцарства, огражденный недоступным табором и окопами, усиленный великою арматой, от одного имени нашего пришел в ужас и в безумном отчаянии бросил без сопротивления богатейший свой лагерь с массою боевых припасов, провианта и всякого рода оружия и бежал, бежал без оглядки, постыдно, усеяв все поле трупами. Помутился у врагов наших разум, трепетом исполнилось сердце, упала в знемоге рука. Кто ж сокрушил их гордыню? Не я, шановное товарыство и, смею думать, не вы! Все мы и всё наше славное козачество привыкли глядеть курносой со смехом в глаза, и всякий из нас с любовью положит живот свой за родной край, но кому же могло и в мысль прийти, чтоб эта беззаветная наша любовь и братством сплоченная сила могли без боя сокрушить смертоносную медь, раскрыть окопы, твердыни, повергнуть ниц непобедимых доселе врагов? Нет, человек не может творить таких чудес, а единый лишь всемогущий господь... Да, по воле его от звука труб пали иерихонские стены, по воле его расступилось Чермное море {417}, и тот по воле его устрашился до умоисступления враг. С нами бог и незримые небесные воинства, и эта то святая, всепобеждающая сила метет, как сор, и гонит наших гонителей, и это моя первая речь. Так выпьем же, панове, первый ковш за нашу святую греческую, от прадедов наших завещанную веру, чтоб она соединила всех нас любовью и братством, чтоб закалила меч наш на защиту наших стародавних прав и вольностей, а не на злобу к другим!
– За веру! За веру! Слава нашему гетману! – раздались бурные возгласы и понеслись вихрем за палатку до самых дальних рядов.
– А вторая моя речь о том, – продолжал гетман, – что нет такого на свете отважного да славного войска, как наше, козацкое, – и низовое, и рейстровое, – нет таких лыцарей, да и поспольства такого щирого да завзятого, почитай, не найдешь. Так вот, выпьем за наше славное Запорожское козацкое войско да за наше поспольство!
– Слава! – заревела уже в восторге толпа, и долго раздавались перекатами грома немолчные крики, долго взлетали тучами вверх черные да сивые шапки да алые шлыки запорожцев.
– А третья моя речь будет вот о чем! – крикнул зычным голосом гетман, чтоб утишить продолжавшийся шум, и, наливши себе ковш, пригласил жестом других сделать то же. – Теперь, славные рыцари и товарищи мои верные, все польские силы разбиты, главный оплот ее пал, и безоружная, беззащитная Польша лежит у наших ног; не скоро уже осмелятся вельможные паны поднять на нас свои рати и ворваться к нам с грабежом и разбоем, не скоро... Да и отважатся ли когда? Будут сидеть они смирно по своим местам, а если что, так мы им крикнем: "Мовчы, ляше, – по Случь наше!"
– Так, правда, батьку атамане! – воскликнул в восторге Чарнота.
– Ой добре!.. "Мовчы, ляше, – по Случь наше!" – засмеялся Нечай.
– Слава гетману! По Случь наше! – вскрикнул пылкий Богун, за ним подхватили все ближайшие "слава", и бурные возгласы вспыхнули в разных концах лагеря и понеслись по ним гульливою волной, а гетманская фраза: "Мовчы, ляше, – по Случь наше!" – стала передаваться от лавы до лавы, встречая всюду шумное одобрение.
– Так, так, панове, – начал снова Богдан, когда улеглись переливы восторга, – теперь лях будет молчать и до избрания короля ничего против нас не предпримет, а будущий король – наш доброжелатель, да и то, что мы сломили магнатерию, ему на руку: он, несомненно, из выгод своих, для укрепления своей власти, возвысит нас и утвердит наши права и привилеи. Значит, благодаря ласке божьей, благодаря вашей единодушной и беспримерной отваге, равно и помощи поспольства, дело наше выиграно, и мы, воздавши хвалу милосердному покровителю нашему за освобождение наше от лядского ярма и египетской неволи, можем теперь обождать и устроиться, сознавая твердо, что у нас в руках такая боевая сила, озброенная арматой, с которой не потягаются уже польские королята. Так выпьем же, панове, за победу над врагом и за добытое право отдохнуть и нам, и поспольству от бед и напастей!..
– За освобождение, за волю! – раздались шумные возгласы, и дружно опорожнились ковши. Другие же крикнули:
– На погибель врагам! – и этот тост принялся еще оживленнее возбужденною уже толпой.
На некоторых из старшин, как Нечая, Богуна и Чарноту, последние слова Богдана произвели не совсем благоприятное впечатление, или, лучше сказать, вызвали у них крайнее недоумение; они посматривали вопросительно друг на друга, стали шептаться, а потом угрюмо замолчали. Наконец пламенный Чарнота не выдержал и обратился к Богдану с такими словами:
– Ясновельможный батьку, не осудь, а дозволь мне расспросить и выяснить некоторые твои думки, а то мы их не совсем поняли, а не понявши, смутились... А я такой человек, что если у меня заведется на сердце какая либо нечисть или застрянет в мозгу гвоздь, так я не люблю с этим носиться, чтоб оно мне не мутило души, а сейчас тороплюсь его выкинуть.
– Добре говорит, – заметил Нечай.
– Шляхетская голова при козацком сердце, – вставил Богун.
– Говори, говори, друже мой, – отозвался с улыбкой Богдан, но по его лицу заметно пробежала какая то тревожная тень. – Чего спрашивать еще? Всякая товарищеская думка мне дорога... один ум хорош, а два лучше, а громада – великий человек.
– Эх, пышно и ясновельможный отрезал! – промолвил тихо, но внятно Выговский, и одобрительный шепот всего стола поддержал его мнение.
– Все, что ты говорил, ясный и любый наш гетмане, правда святая, – возвысил голос Чарнота, – и каждое твое слово падало яркой радостью нам на сердце. Только вот уверенность твоя в короле, кажись, преждевременна. Раз, он еще не выбран и поддержать выбор мы можем не иначе, как поставивши перед Варшавой тысяч пятьдесят войска да направивши на нее с полторы сотни гармат, другое – на обещание его полагаться нельзя: и сам он не очень то ценит свое слово, данное ненавистным схизматам, да и сейм ему приборкает крылья... Так, по моему, ясновельможный гетмане, отдыхать нам еще рано, а нужно, напротив, воспользовавшись паникой и безоружием врага, не теряя времени, идти всеми нашими грозными силами к стенам Варшавы и потребовать вооруженною рукой как желанного короля, так и исконных своих прав!
– Любо, любо! – закричала на эти слова Чарноты значительная часть старшины. – Веди нас, гетмане, в Варшаву!
– В Варшаву! Головы положим! – поддержали ближайшие ряды, стоявшие вокруг палатки, полы которой были приподняты.
(Продовження на наступній сторінці)