– Но моя пани забывает, что гетман не знает, где теперь и искать нас! Ведь пани в своем письме не назначала точно, мы сами очутились нежданно в Збараже, а после пилявец кого поражения вместе с другою шляхтой отсюда бежали, а ведь гетман пришел таки к нему; и разве пани забыла, как рассказывали потом, что когда он не застал нас в Збараже, то пришел в такую фурию, что даже мертвых велел выбрасывать из гробов?
– Потому, что жертвы выскользнули из его рук, – усмехнулась горько Марылька.
– Нет, потому, что он стосковался по своей королеве и не нашел ее там. Опять вот вчера я слышала от прибывших панских слуг, что гетман выслал страшный загон на Литву, – он ищет нас.
– Для того, чтоб снять с живых шкуры.
– Но, моя дрога пани...
– Ай, что ты говоришь мне, Зося! – перебила снова служанку Марылька и, вставши с своего места, нервно заходила по комнате.
За истекший год Марылька слегка побледнела и похудела; но красота ее получила вследствие этого еще какой то особый жгучий оттенок. Грудь ее подымалась порывисто; потемневшие от волнения огромные синие глаза вспыхивали каким то отдаленным затаенным огнем.
– Нет, нет, – заговорила она снова взволнованно, отрывисто, – я не верю, не верю... Вот же Чарнота отрубил голову княгине Виктории, а ведь говорят, что он любил ее без ума.
– Княгиня сама хотела бежать от него, а пани увезли силой...
– Ах, что там! – махнула безнадежно рукой Марылька и опустилась в изнеможении на диван. – Все они звери, – прошептала она угасшим голосом и передернула плечами, словно ее всю охватило морозом.
В комнате водворилось молчание. За высокими окнами сиял яркий и жаркий июньский день; с узкой городской улицы доносился шум и гомон беспрерывно снующей толпы.
На последнее замечание своей госпожи Зося не нашлась ничего ответить: несмотря на всю свою энергию и веру в непобедимые чары Марыльки, одно напоминание о зверствах козаков заставило и ее вздрогнуть от холода в этот жаркий июньский день. "О матко найсвентша, единое спасение для них – вернуться во что бы то ни стало к Хмельницкому, иначе погибель, погибель горшая, чем смерть!" Зося бросила пытливый взгляд в сторону Марыльки.
Марылька сидела в углу дивана, прижавшись к его спинке и устремив в сторону пристальный взгляд. Она задумалась так глубоко, что не слыхала ни вздохов Зоей, ни доносящихся с улицы печальных звуков колоколов, ни шума и гомона толпы.
Да, почти год прошел с тех пор, как она послала письмо к Богдану, а ответа все нет... Она не верит любви Богдана. Нет, и верит и не верит... "Ох, если б только знать наверное, потому что нет сил больше терпеть такую жизнь!" И Марылька стала перебирать в своем уме все промелькнувшие за этот год события и не могла вспомнить ни одного, на котором остановился бы без отвращения ее взор. Этот ужасный хлопский бунт, который едва не стоил им жизни, поспешное бегство из Литвы, беспрерывный ужас, ночи и дни, проведенные в карете, в оврагах, в темных лесах... Ежеминутное ожидание смерти... Марылька вздрогнула и еще крепче, прижалась к дивану. Перед ее глазами встали, как живые, все эти ужасные картины: выжженные села, груды валяющихся по дороге тел и черные тучи воронья, кружащиеся над покинутыми полями. Целых два месяца ехали они то к Вишневцам, то к Корцу, то к Збаражу, выбирая самые окольные дороги, отправляясь в путь только поздней ночью, и наконец прибыли в эту укрепленную крепость. Наконец то можно было хоть немного отдохнуть. В Збараже собралось все лучшее панство и жизнь летела бурною рекой: пиры, обеды, танцы... Вельможная шляхта была на словах так храбра и отважна, все были так уверены в победе над хлопством, что Марылька даже стала бояться за Богдана и за свое письмо; она могла бы забыть в вихре веселья все ужасы, пролетевшие над ней страшным сном, но недовольное, надменное отношение всех к ее мужу оскорбляло ее самолюбие, вызывало раздражение к своей участи и заставляло больше уединяться... В уединении она, впрочем, начала было успокаиваться, и вдруг эта страшная весть о пилявецком поражении и снова бегство, бегство безумное, паническое! Все летело из Збаража, захватывая лишь ценности. И эти отважные, храбрые шляхтичи сами стаскивали с телег больных женщин и детей, чтоб самим занять их места и лететь сломя голову вперед. Куда – никто не знал и не думал об этом. Одно только помнил каждый: вперед, вперед, подальше от Богдана! Как доскакали они до Варшавы, Марылька сама не знает; она помнит только, что всю дорогу со всех сторон она слыхала один ужасный крик: "Хмельницкий идет!" Чуть останавливались они, измученные, голодные, на короткий привал, как снова раздавался где нибудь этот безумный вопль, все срывались с мест и, забывая усталость, истому и голод, снова летели вперед. В пять дней они добрались до Варшавы... Но и здесь не было отдыха! "Бр!" – передернула плечами Марылька, вспоминая отвратительные дни, проведенные ею в Варшаве, и гвалты при избрании короля {423}, и торжества, смешанные с паникой, вызывавшей к ним враждебные отношения, и низкопоклонство ее мужа, и отвратительные, отвергаемые ею ласки его... Но в это время громкий стук в двери прервал ее размышления. Марылька вздрогнула.
– Что это, Зося? К нам стучат?
– Да, пани, сейчас узнаю, кто там, – ответила наперсница и торопливо выбежала из комнаты. Через минуту она вернулась и, сообщивши Марыльке, что к ней идет пан Чаплинский, почтительно скрылась в дверях.
На лице Марыльки отразилось нескрываемое отвращение; она встала с места и устремила на двери полный ненависти и презрения взгляд. Послышались тяжелые шаги; половица скрипнула, и в комнату вошел Чаплинский; он осторожно притворил за собой двери и с заискивающей улыбкой торопливо подошел к Марыльке.
– Крулево моя, – заговорил он шепотом, поднося почти насильно руки Марыльки к своим жирным губам и покрывая их влажными поцелуями, – нам надо поскорее предпринять что нибудь. Я только что от гетманов... Все говорят, что Хмельницкий выступил... Еще неизвестно, куда он двинется, но если пойдет на Збараж...
– То мы будем защищаться. Разве может нас испугать подлый хлоп? – перебила Чаплинского насмешливо Марылька и смерила его презрительным взглядом с ног до головы.
– Конечно, конечно! – смешался Чаплинский. – Я всегда... готов... и рад... но один в поле не воин; а разве можно положиться на этих трусов? В войске и теперь паника... Опять повторятся Пилявцы, Корсунь...
– Но что же думает предпринять пан?
– Бежать отсюда, пока еще не поздно.
– Куда бежать?
– Подальше, ну, хоть в Варшаву...
– В Варшаву? Ха ха ха! – разразилась Марылька презрительным хохотом и продолжала шипящим от злобы голосом: – Нет, пане! Набегались мы уже за этот год довольно! Были уже и в Варшаве. Хорошо, весело там жилось! Пан, верно, уже забыл, как все нас чуждались, как никто не хотел принимать нас, как все с презрением, с отвращением смотрели на пана! Ха ха ха! В Варшаву! А из Варшавы куда побежим мы, опять в Збараж? А из Збаража в Гданск или в Москву?!
– Но что же делать, моя королева? Во всем этом не я один виноват.
– О да, конечно, конечно! – воскликнула Марылька. – Я упросила пана!
– Дорогая моя, теперь не время спорить об этом, – продолжал торопливо, умоляющим тоном Чаплинский, – надо думать о своем спасении... Я привел с собой двух шляхтичей... они могут передать нам много о Хмельницком. На бога, выйди к ним. На нас и так все косо смотрят, а ты еще чуждаешься всех... Ведь знаешь...
– Знаю, – перебила его надменно Марылька и направилась к дверям; Чаплинский бросился вслед за ней. Они вошли в соседний покой.
– Вот, радость моя, – произнес Чаплинский слащавым тоном, указывая Марыльке на двух шляхтичей, ожидавших их там, – я привел к тебе двух этих благородных шляхтичей; их любезность и ум помогут нам весело скоротать это скучное время. Впрочем, одного из них моя крулева хорошо знает.
– Пан Ясинский? – вскрикнула Марылька с изумлением и устремила на подошедшего к ней Ясинского пристальный взгляд.
Ясинский слегка смутился и опустил глаза.
– Он, он, шельмец! – продолжал шумно Чаплинский, хлопнув Ясинского приятельски по плечу. – Сознайся, пане, испугался ты тогда здорово хлопов, когда бежал от нас в Гущу к паку воеводе брацлавскому?
– Но, пане, не бежал, а торопился присоединиться к войску, – перебил его Ясинский.
– Однако пан и с гуртом в поле не выходил.
– Пан воевода брацлавский предпочитал перо мечу и мирные переговоры – бранным кликам. Но по дороге я перебил массу быдла... Вот свидетели моих подвигов, – обнажил он немного шею.
Марылька подняла с изумлением глаза и заметила на ней сзади короткий рубец.
– С тылу, – улыбнулся Чаплинский, – впрочем, всяко бывает. Все же значок. Но пан, сколько я знаю, не был в ассистенции воеводы, когда тот ездил в Киев на свидание с Хмелем {424}.
– Оставался в обороне замка... Был еще болен, на шаг от смерти.
– Но, но, но! – погрозил ему шутливо Чаплинский. – Однако пусть будет так, как хочет пан. Во всяком случае, я рад, душевно рад видеть пана. А вот, богиня моя, пан Дубровский, – указал он на другого, немолодого уже шляхтича, бывшего в свите воеводы в Гуще, – пан был в ассистенции воеводы и может нам рассказать много любопытного об этом подлом хлопе.
– Разве пан воевода тоже прибыл в Збараж? – изумилась Марылька.
(Продовження на наступній сторінці)