– О, здесь были розы... здесь сверкали на земле звезды... здесь блистала красота! Я порвал много струн в своем сердце на песне...
– Какие фамилии здесь были? – топнул гетман ногою.
– Ай, литосци! – закрыл руками глаза себе шляхтич. – Я фамилий не знаю... мне они не нужны... только красота...
– Так ты ничего не знаешь? – прикрикнул на него Богдан.
– Ой, ясноосвецоный пане, я не виноват! – стонал и всхлипывал с отчаянием служитель муз и граций. – Я прежде писал оды полякам на победы их над хлопами, а ныне я стану писать оды вам на победы над шляхтой.
– Не нужно нам твоей продажной музы, – прервал его предложение гетман, – уведите этого поэта, где взяли, в ров... а нам, коли никого нет, оставаться здесь нечего... Собирайте войска! – сказал сурово Богдан и махнул рукой, чтобы увели пленника.
Все, заметив неудовольствие гетмана, поспешили выйти из комнаты.
Один лишь Чарнота задержался на время и по уходе всех сообщил интимно Богдану, что в войсках идет волнение, что причин его он хорошенько не разобрал, но, видимо, народ подозревает кого то в потворстве ляхам и в предательстве, а потому сделанное им сейчас распоряжение поднимет целую бурю, – войска же устали и рассчитывали вознаградить себя хоть добычей, а тут снова им объявлен поход.
– Раз я сделал распоряжение, брате, так оно нерушимо, – ответил резко Богдан. – Гетман – не баба, чтоб менял свои слова. Этак, пожалуй, и во время битвы еще станут просить себе отдыха. Успеют отлежать и дома свои бока!
– Как дома? – изумился Чарнота.
– Так, дома: не вперед мы пойдем, а назад {421}. А вот относительно предательства так они правы. У нас завелись какие то шашни с панями, а те передают все, что у нас делается и предполагается, нашим врагам.
Чарнота был поражен сначала словом "назад" и только что хотел на него запальчиво возразить, как последние речи гетмана просто отняли у него способность говорить: ему показалось, что гетман намекал на него прямо и что в этом намеке было столько оскорбительного подозрения, столько чудовищной лжи на его возлюбленную Викторию; он побледнел смертельно и почувствовал, как в груди его заклокотал огненный поток и зажег дыхание расплавленною струей.
– Да, завелись, – продолжал Богдан, не предполагая вовсе, что каждое его слово било страшным молотом по голове Чарноты, – на вот письмо, я его нашел здесь у коменданта, прочти его, ты хорошо знаешь по польски; оно тебе объяснит многое... прочти и выследи мне иуду... Тебе, мой друг, поручаю я это.
Чарнота почти выхватил письмо из рук гетмана и, взглянув на бумажку, чуть не упал, – все перед ним закружилось и зашаталось, буквы в письме налились кровью. Это письмо принадлежало руке его дивной Виктории.
– Змея! – застонал он, сжимая в руке эту убийственную улику, и опрометью выбежал на майдан.
LIX
Не помня себя, не сознавая даже вполне ужаса разрушений, опустошивших его душу и сердце, Чарнота спешил к Виктории, к своему солнышку, согревшему, хотя и поздно, его сиротливую жизнь, спросить у нее, доведаться, правда ли все это? Ее ли это рука? Ведь может же быть фатальное совпадение, ведь не зверь же она косматый.
– О господи, отврати! Спаси меня от позора! – шептал он, торопливо пробираясь сквозь толпу.
Чем ближе он приближался к усадьбе, занятой Варькой, тем гуще становилась толпа среди бурливших, сходящихся и расходящихся групп людей, рос угрожающий ропот и слышались уже вылетавшие, как ракеты, слова: "Что ж это, братцы, за атаманье? Обзавелись ляховками и из за них потурают нашим врагам! Не надо нам таких обляшков! Тащи сюда бабу!"
Чарнота ринулся к усадьбе; появление его, общего любимца, несколько смирило мятеж.
Как раненый зверь, почуявший в груди смертельную рану, вскочил Чарнота в светлицу. Варька с двумя бабами стояла у дверей, готовая заплатить жизнью за вверенную ее защите пани; сама Виктория сидела в углу, бледная и прекрасная, как лилия в лунную ночь.
– Ах, это ты! – поднялась она порывисто с места. – Спаси меня!
– Скажи мне, на бога, – схватил ее за руку Чарнота и поднес другою к ее глазам скомканное письмо, – это ты писала? Это твоя рука?
Виктория взглянула на письмо... и зашаталась.
– Скажи, признайся, во имя всех святых! Молю... во имя чести моей... во имя нашей любви... ты ли это писала?
– Я, – уронила княгиня угасшим голосом, чувствуя, что в этом слове прозвучал над ней смертный приговор.
– А! – страшно застонал Чарнота и так сжал себе пальцы левой руки, что из под ногтей выступила кровь. – Пойдем! – взял он ее порывисто за руку.
– Куда? – отшатнулась в ужасе Виктория.
– Ты изменила – и тебе больше со мною не жить, – произнес он, не глядя на нее, глухим, клокотавшим голосом. – Не бойся: тебя при мне никто пальцем не тронет. Я дам тебе сам желанную свободу.
Княгиня затрепетала: она угадала своим сердцем, что минута расчета с жизнью пришла, что от нее не уйти, что ее влекут на суд разъяренной толпы хлопов, и это последнее сознание пробудило в ней чувство презрения к своим судьям, – она гордо подняла свое княжье чело и твердою поступью вышла за Чарнотой на ганок.
Появление Чарноты и Виктории заставило сразу умолкнуть толпу; величественная красота ее и горделивое, непреклонное выражение лица произвели даже на закаленных в боях воинов сильное впечатление.
– Что, панове товарищи, хороша ли моя коханка? – обратился к толпе Чарнота.
– Хороша, что и говорить! Писаная, малеваная! – раздался кругом одобрительный шепот.
– А заслужил ли я у вас, панове, чем либо, чтоб сохранить за собой эту добычу, эту красу?
– Заслужил, заслужил! Живи с ней, – кричали уже иные, – ты наш любый атаман, все за тобой пойдем!
– Спасибо, друзи! – ответил глухо Чарнота и продолжал порывисто: – А что, панове товарыство, ожидает того, кто изменяет отчизне и предает названных братьев врагам?
– Смерть! – раздался один страшный и единодушный крик.
– Смотрите ж и знайте, что такое козацкая правда! – вскрикнул Чарнота, и быстрее молнии сверкнул клинок в руке козака... Послышался свист, мелкий шипящий звук, и чудная голова с раскрытыми от ужаса глазами упала на крыльцо и покатилась по ступенькам к ногам ошеломленных козаков.
Ахнула от ужаса и занемела толпа, а Чарнота, не оглянувшись на грузно упавший за ним труп, бросился вперед и закричал не своим голосом:
– А теперь, друзья, пойдем к гетману и спросим его, почему он не ведет нас на Варшаву?
– Ох, Зося, что с тобою, ты так бледна? Опять что нибудь недоброе?
– Моя злота, моя ясна пани, такие ужасы творятся кругом, – видно, наступают наши последние дни! Все панство сбегается со всех сторон сюда, в Збараж! {422} Скоро нельзя будет найти в городе ни одной свободной норки, а там, за этими стенами, в открытом поле, ужас и смерть... Кругом снует осатанелое хлопство.
– Езус Мария! Но что же слышно... там... среди панов?
Я избегаю их.
– Ох, пани! От одних рассказов волосы подымаются на голове. Все, все предсказывает нам гибель! Сегодня в полдень, – это случилось при всех, – на небе не было ни единой хмарки, и вдруг ударила молния прямо в знамя гетмана Фирлея и разбила его пополам, а когда начали копать жолнеры окопы, то все выкапывали скелеты и кости... Ночью все видели на небе над нами кровавый крест. Слава богу, что хоть князь Иеремия согласился присоединиться к нам, на него только надежда.
– Но кто упросил его, не знаешь?
– Сам гетман Лянцкоронский; говорят, что гетман Фирлей предлагал князю уступить свое регимеитарство, но князь расплакался и сказал, что готов служить под начальством такого почтенного старика. Ох, только что же теперь поможет нам и князь? Хмельницкий уже выступил, а у него, говорят, столько войска, что солнца свет темнеет, когда оно движется перед ним!
– О свента матко! Что ж это будет с нами? – простонала Марылька, заламывая руки.
– Несчастие, горе, пани! Если нам не удастся вернуться к гетману Богдану, мы погибли!
– Вернуться к гетману! – вскричала горячо Марылька. – Зачем? Для того, чтоб он велел нас поскорее повесить?
– Для того, чтоб он сделал пани своей гетманшей, своею королевой.
– Ах, что ты, Зося! – перебила ее раздражительно Марылька. – Не говори, оставь! Ведь вот уж скоро год, как мы послали к нему Оксану, но и до сих пор он не обозвался ко мне ни единым словом! Конечно, он не получил моего письма, да и ненавидит меня!
– Моя злота пани, отчаяние наводит вас на такие мысли; клянусь, гетман любит мою ясную пани и получил ее письмо. Что же могло случиться с Оксаной? Ведь она их, хлопской, веры, мы дали ей столько денег.
– Ее могли и наши убить, а если она дошла благополучно, то тем хуже, тем хуже, – продолжала раздраженно Марылька, – значит, он отвергнул письмо. Целый год, и он, гетман Хмельницкий, не может найти способа обозваться ко мне хоть единым словом!
(Продовження на наступній сторінці)