– Вельможное панство, эти несчастные не должны, так сказать, приводить нас в смущение, – заговорил Остророг, – при Марафоне {413} десять тысяч греков сражались с двумя миллионами персов и одержали блестящую победу!
– Что нам до персов и до греков, пане региментарь!? – вскрикнул раздраженно Заславский. – Нам надо поскорее ударить на хлопов, чтоб не допустить их соединиться с ханом!
– Ударить, когда к ним уже присоединились сорок тысяч с Карабач мурзой! Какое здесь может быть сраженье! Отступать, только отступать, – вспыхнул Конецпольский.
– Мы еще ослаблены теперь отказом князя Иеремии, – заметил угрюмо Корецкий, – наши жолнеры уходят к нему.
– О да! – вздохнул Остророг. – На козаков одно имя его наводит трепет, а в наших войсках порождает силу.
– Если шаиовные паны региментари, которым отчизна вручила свою судьбу, – ответил ядовито Заславский, поняв брошенный в его сторону упрек, – находят для себя единственное спасение в том, чтобы спрятаться за имя князя Иеремии, но почему же им не обратиться к князю с просьбой принять их под свою булаву?
– Никто об этом не помышляет, – ответил Остророг, – но concordia res parvae crescunt, discordia magnae dilabuntur**.
** Согласие незначительное увеличивает, несогласие силу уничтожает (латин.).
– А вот по этому то самому изречению, – продолжал кипятиться Заславский, чувствуя сам беспредельную злобу на себя за то, что поссорился с Иеремией, – я просил бы панов региментарей не тратить времени на вспоминания школьной мудрости и сожаления об уплывшей воде, а лучше продолжать допрос. Схизмат лжет, желая испугать нас своими лживыми известиями, и, как я вижу, достигает своей цели! – бросил он выразительный взгляд в сторону Конецпольского и Остророга.
– Конечно, лжет, пся крев! – раздалось то там, то сям среди слегка ободрившихся при этой мысли панов. – Сколько сражений было проиграно через их подлое коварство! На дыбу его, на дыбу схизмата! – закричали все кругом.
Конецпольский сидел молча, пощипывая свой ус и нервно покачивая ногой.
– Однако дальнейшая пытка, как показывает нам часто история, может заставить дать и ложные показания, – заметил сдержанно Остророг.
Но Заславский перебил его:
– От правды во лжи спасения не ищут! А вот посмотрим, что скажет пес, когда ему косточки разомнут. Гей, начинайте!
Жолнеры подхватили отца Ивана и снова привязали его к дыбе.
– Ну, говори, собака, лжешь или нет? Помни, что если ты солгал, то живым не выйдешь отсюда! – крикнул еще раз Заславский.
– Я сказал правду, – ответил твердо отец Иван, – и не изменю в своем показании ни единого слова.
– А вот посмотрим! – заревел Заславский.
Жолнеры налегли на веревки. Кости хрустнули... началась невыносимая, бесчеловечная пытка...
Когда отец Иван пришел в себя, первая мысль, которая пришла ему в голову, была та, что он очнулся уже по ту сторону жизни. Однако невыносимая боль во всем теле и в ногах, давшая себя сразу же почувствовать, заставила его усомниться в этом; с трудом открыл он глаза и оглянулся вокруг.
Было уже светло; в сером свете, проникавшем сквозь полы палатки, он рассмотрел и дыбу, и столб, и все орудия пыток, валявшиеся в углу. Перед глазами его встала картина ужаса, охватившая всех панов, когда он снова после дыбы повторил свое показание. Что было дальше, он не мог вспомнить. Итак, его оставили в живых, значит, придут допрашивать снова, решил про себя отец Иван, – о, если бы только силы не оставили его!..
Приподнявшись на локтях и доползши с ужасным трудом до края палатки, он прильнул глазами к образовавшейся между ее пол скважине и стал прислушиваться. В лагере царили необычайный шум и суета. Издали слышались пушечные выстрелы и звон оружия; трубы трубили, слышались возгласы команды панов и проклятия жолнеров. Но во всем этом пестром шуме чуялась растерянность, беспорядочность и недоверие к себе.
"Наши начали битву!" – вздрогнул весь от радости отец Иван и стал жадно прислушиваться. Звуки нарастали и падали, как приближающийся и удаляющийся вой ветра в лесу. С лихорадочным жаром вслушивался и ловил эти звуки отец Иван. Но вот раздались чьи то тяжелые шаги и послышались стоны раненых. Сколько их? Один... два... четыре... восемь... целая масса!
– Не устоять, не устоять! – услышал отец Иван голос одного раненого. – Спасайтесь, кто может! Ох, поп правду сказал!.. Татары... татары!..
– Смерть! Воды! Добейте! – раздались стоны других и покрыли его слова.
За этим транспортом раненых последовал другой, третий, четвертый.
Но вот послышался частый частый топот коня, и чей то молодой и звонкий голос закричал бодро и громко:
– Коронные хоругви, строиться, выступать за мною! Хлопы бегут, татары отступают! Вперед!
– О боже наш! – вскрикнул отец Иван, хватаясь судорожно за полы палатки. – Неужели же ты против нас?
Прошло несколько минут. Вот послышался топот множества коней и воодушевленные крики: "До зброи, до зброи!" Трубы заиграли, и хоругви с распущенными знаменами помчались мимо палатки в поле.
Отец Иван закаменел на своем посту. Он не ощущал теперь ни страшной боли обожженных, израненных ног, ни своей страшной слабости. Припавши ухом к земле, с загоревшимися диким фанатическим огнем глазами, он ждал исхода, решения.
Так прошло с полчаса, мучительно долгих, как немая осенняя ночь, еще и еще... Кругом все затихло, ни стона, ни крика, ни проклятия не слышалось за палаткой, только издали с поля битвы доносился глухой, зловещий гул.
Но вот среди этой страшной тишины послышался быстрый, судорожный топот коня. Надежда вспыхнула в сердце отца Ивана. Он приподнялся на локтях и, забывши всякую осторожность, высунул из за пол палатки голову.
На взмыленном коне мчался во весь опор бледный, растерянный всадник; шапки не было на его голове, растрепанные волосы в беспорядке свисали на лицо; он летел с такою быстротой, словно все фурии ада мчались за ним.
– Подмоги! Подмоги! – кричал он. – Хлопы заманили войско! Хмельницкий бьет всех! Сандомирский и Волынский полки полегли до единого!
И, снова повторяя тот же возглас, всадник пролетел дальше.
Руки отца Ивана выпустили полы палатки.
– Господи, ты принял мою жертву, – прошептал он с трудом и упал на землю. Теперь только почувствовал он нестерпимую боль во всем теле. Приподнявшись с трудом, он сел на землю и осмотрел свои ноги. Они представляли из себя какие то обнаженные от кожи, обуглившиеся массы изорванного мяса; в иных местах оно висело лохмотьями, в других виднелись еще обрывки кожи; ногти были сорваны с пальцев. Нестерпимый жар палил все тело отца Ивана; губы, рот его пересохли, голова была невыносимо тяжела, перед глазами начинали выплывать какие то желтые и зеленые круги. С сомнением покачал отец Иван головой, но решил все таки принять кое какие меры к своему спасению.
С большими остановками накопал он брошенным здесь ножом земли и, разорвавши свою сорочку, обложил ноги сырою землей и обмотал их тряпками; затем он подполз к ведру с водой, отпил несколько глотков, примочил голову и удал, обессиленный, на землю.
Временная тишина в лагере нарушилась. Снова поднялись суета и движение, крики, проклятия огласили воздух. Голоса начальников терялись в этом шуме; слышался топот лошадей, целые толпы жолнеров пробегали мимо палатки.
– Какой дябел двинул в поле коронные хоругви? – раздался вдруг осипший от натуги голос, в котором отец Иван сразу узнал Заславского.
– Попрошу пана региментаря быть осторожным в своем слове, потому что это сделал я! – отвечал голос Конецпольского.
– Сто тысяч чертей! – продолжал, не унимаясь, Заславский. – Послать лучшие силы волку в зубы!
– Не оставлять же на погибель два полка!
– Кой черт в двух полках! Мы должны думать об отчизне! Пан староста Чигиринский забывает свое право: он назначен здесь не диктатором и должен слушать наших советов! – ревел Заславский.
– А пан слушал наших советов, когда своим упорством заставил уйти из лагеря князя Иеремию? – ответил надменно Конецпольский.
– Подмоги! Подмоги! – слышалось в разных местах.
– За мною! – командовал, не слушая спора начальников, чей то молодой голое.
– Назад! – ревел Заславский.
– Вперед! – кричал Конецпольский.
Но отец Иван не мог больше ничего различить, – все смешалось в его ушах в какой то адский вой и гул, и он, потерявши сознание, вытянулся на земле.
Когда отец Иван снова открыл глаза, в палатке было уж совершенно темно, в лагере царила тишина, слишком безмолвная и подозрительная. С трудом приподнял он голову, боль в ногах его и во всем теле еще усилилась; ему казалось, что какой то нестерпимый огонь жжет его тело; ожоги на ногах причиняли нестерпимые муки, словно чья то сильная рука рвала и тянула в его теле каждую жилу. Размотавши тряпки, он насыпал в них свежей земли, затем отпил из ведра воды и, хоть немного облегченный этими средствами, вытянулся на сырой земле. Кругом все было тихо... Отец Иван закрыл глаза. Он хотел что то вспомнить и не мог, – голова его отказывалась работать, ему казалось, что приблизился уже его последний час.
(Продовження на наступній сторінці)