Морозенко согласился с Сычом и, призвавши сотников, сообщил всем только что полученные известия и велел удвоить осторожность. Весть о возможности скорой войны мигом облетела весь лагерь и была встречена с шумным восторгом. Все в лагере зашевелилось, как в разрушенном муравейнике. Козаки сходились группами, толковали, спорили, делали всевозможные предположения; восторженные возгласы и прославления гетмана раздавались во всех углах. Военная горячка охватила и Морозенка, и всю старшину. Долго не мог угомониться козацкий лагерь, и только под утро, утомленные дневным переходом, все заснули наконец мертвым сном.
Собравши рано всех козаков, Морозенко выбрал из них двенадцать самых расторопных и отважных; шестерых послал к Богдану, а по три – к Колодке и Небабе с предложением соединиться ввиду начинающихся сборов ляхов.
– Мы же станем лагерем в Диком лесу и разузнаем сперва все, что делается кругом, – прибавил он им, – а потом осадим Луцк и будем там поджидать вас. Только смотрите, панове, будьте осторожны, продирайтесь закоулками, не задирайтесь ни с кем в дороге, да не жалейте коней, помните, что от вашей быстроты много может измениться и для нас, и для ляхов.
– Гаразд, батьку, – ответили разом козаки, – уж за нас не тревожься: где нужно, там и дурнями прикинемся.
– Будьте хитры, яко змии, и быстры, яко бегущие ляхи! – возгласил Сыч.
Веселый смех приветствовал его пожелание. Козаки попрощались с атаманом и товарищами и, лихо вскочив на коней, разъехались в разные стороны, а отряд двинулся вперед. Время от времени ему стали попадаться по дороге группы замученных поселян. Казнены они были, очевидно, для острастки другим, так как тела этих несчастных носили следы нечеловеческих мучений: одни из них были повешены вниз головой, у других были выбуравлены глаза, а рот налит кипящей смолой, у третьих были вытянуты жилы, четвертые были изрубаны на мелкие куски или подвергнуты еще худшим, отвратительным истязаниям.
– Ишь, дьяволы, – пробурчал себе под нос Сыч, глядя исподлобья на ужасную группу, – как дорогу свою украшают, ну, по крайности, хоть легко будет отыскать их, чтобы за все поблагодарить!
На другой день отряд достиг Дикого леса, который, по словам крестьян, тянулся на сотни верст. Проехавши дорогой верст пять, козаки выехали на довольно обширную поляну, среди которой стояло какое то полуразвалившееся здание, представлявшее из себя, по видимому, в прежнее время корчму, а теперь вряд ли годившееся для какого нибудь жилья. Долину окружал подступивший со всех сторон темный сосновый бор. Местность была мрачная и угрюмая, казалось, созданная самою природой для притона разбойников. Странной являлась фантазия неизвестного предпринимателя построить корчму в таком уединенном и неприветливом месте; впрочем, теперь трудно было и угадать, какое назначение имело это здание, так как, по видимому, оно было заброшено уже много лет.
– Здесь, панове, и станем обозом, – решил Морозенко, останавливая коня, – место придатное, а на случай чего и эта развалина сыграет нам услугу.
Сотники все согласились с атаманом; козаки принялись живо за дело, и вскоре укрепленный обоз был уже совершенно готов.
– Ну, панове, – обратился Морозенко к сотникам, когда все уже было готово, – времени до вечера еще много, кто из вас хочет отправиться добыть "языка" да потолкаться по окрестности?
Несколько голосов отозвались живо на это предложение.
– Ну, добро, – согласился Морозенко, – поезжай ты, Хмара, и ты, Дуб, – обратился ом к седому запорожцу, – а больше, пожалуй, и не нужно, чтоб еще не поймался кто сам.
– Гаразд, – согласились все.
Вечерело. Длинный июльский день близился понемногу к концу. Солнце спряталось за лес, и только освещенные верхушки гигантских сосен да светлые стрелы между легкими облачками, разбросанными в зените неба, показывали, что оно далеко еще не скрылось за горизонтом; но в лесной долине было уже совсем сумрачно и прохладно; краски кругом поблекли и потускнели; темные тени наполнили ее; теперь она казалась какою то глубокою ямой и нагоняла на душу тоску и страстное желание вырваться из нее на широкий. простор, на освещенное заходящим солнцем пространство. В разных местах долины зажглись костры, затрещал сухой валежник и сизый дымок потянулся к золотистому небу. Козаки занялись приготовлением к ужину. Долина повеселела.
Но вот небо на одной окраине леса заалело, золотистый колер начал тускнеть, а наконец и совершенно погас. Стемнело. Выступили звезды, лес почернел, настал тихий вечер.
Морозенко сидел в стороне, занятый своими размышлениями. Последние события пронеслись над его головой так быстро, что не дали ему времени разобраться во всем. Без сомнения, война будет скоро, но если война, то ведь предполагаемые поиски Оксаны придется прекратить? Мысль эта явилась у него в виде вопроса, но тут же Морозенко почувствовал, что и сомневаться в этом было нечего. Невозможно будет с небольшим отрядом рыскать по стране, которая должна остаться в руках неприятеля, а большие силы, да и начальники – все будут нужны гетману. До сих пор мысль эта не приходила ему в голову, теперь же она его совершенно ошеломила.
"Что же делать? Что делать?" – прошептал он беззвучно, устремляя глаза в черную стену леса.
– А поглянь ка, пане атамане, – раздался в это время подле него голос Кривули, – что это на небе?
Морозенко вздрогнул от неожиданного оклика и поднял глаза: край неба светился бледным заревом, но оно разгоралось с каждым мгновением.
– Месяц всходит, – произнес он рассеянно.
– Какой месяц! – усмехнулся Кривуля. – Теперь молодык (первая четверть); это, верно, наши люльки раскуривают да нам знак подают.
Морозенко смотрел на молодого сотника, не слушая его слов, как вдруг взгляд его упал случайно на узкую ленту у ворота сорочки Кривули; что то знакомое почудилось Олексе.
– Ты думаешь? – произнес он машинально, сжимая брови и стараясь припомнить, что такое напоминает ему этот узкий кусочек материи, прикрепленный у ворота Кривули.
– А то что ж? – отвечал весело Кривуля. – Когда б ляхи наших поймали, то не жгли бы собственных палацев.
Но Морозенко не слыхал его ответа, он не отрывал глаз от стёжки, что то мучительное зашевелилось в его мозгу, но как он ни напрягал своей памяти, а не мог понять, почему этот кусок материи так приковывает его внимание, но что с ним связано какое то воспоминание, это он чувствовал. Вдруг лицо его начало медленно покрываться слабою краской.
– Да что это с тобой? – изумился наконец Кривуля, заметивши, что с атаманом творится что то неладное.
– Где ты взял этот кусок, где? Где? – произнес Морозенко каким то неверным голосом, впиваясь в Кривулю блестящими глазами.
– Да там, в хате, там валяется еще несколько таких лоскутков.
– Идем! Покажи! – поднялся порывисто с места Олекса.
Недоумевая, что могло так взволновать атамана из за куска шелковой материи, Кривуля поторопился последовать за своим атаманом. Морозенко не шел, а бежал мимо всех козаков; не отставал от него и Кривуля; наконец они достигли полуразвалившейся корчмы и вошли в темные сени. С правой стороны здание было совершенно разрушено; видно было развалившуюся печь и дырявую крышу, но слева стена была совершенно целая. Кривуля услыхал в темноте, как порывисто вырывалось дыхание Морозенка.
– Где? – раздался отрывистый вопрос Морозенка.
А вот здесь! – толкнул Кривуля маленькую дверь слева, и они вошли в какое то обширное темное помещение.
– Лучину! Факел! – крикнул Морозенко.
Кривуля выбежал и через несколько минут возвратился с горящей головней. За ним в сенях столпилось несколько заинтересованных козаков. Теперь, при свете этого оригинального освещения, можно было рассмотреть обширную хату, выступившую перед козаками из темноты. Она не была так заброшена, как остальное здание; видно было, что здесь жили недавно и даже старались улучшить ее: печь была исправлена, двери были новые, дыры в стенах были тщательно замазаны глиной; на припечке еще лежала выгребенная зола. У окна стоял стол и простые, но новые лавы, а в углу на длинном топчане было устроено даже какое то помещение, напоминавшее кровать; на нем была навалена куча сена и сверху покрыта ковром. Здесь же валялись брошенная миска и оловянная кружка.
– Где же, где ты нашел? – схватил Морозенко за руку Кривулю.
– Да вот, вот и еще есть, – подошел к топчану Кривуля.
На полу валялись обрывки шелковой материи и несколько крупных кораллин. В одно мгновение нагнулся Морозенко, схватил их с полу, и вдруг радостный крик вырвался из его груди.
– Что с тобой? Что тут случилось, сыну? – подбежал к нему в это время запыхавшийся Сыч.
– Батьку! – обернулся к нему Морозенко. – Она была здесь!
– Кто? Кто?
– Оксана, батьку, наша Оксана! – продолжал, задыхаясь, Морозенко. – Вот обрывки, платок, который я ей подарил, кораллы тоже.
– И ты не ошибаешься?
– Нет, нет! Она бежала от них, спаслась.
– Слава всевышнему! – захлопал веками Сыч, стараясь скрыть в смущенной улыбке слезы, выступившие ему на глаза.
– Но где же она теперь? Была когда то, след надо отыскать, может, кто нибудь знает, может, она скрылась где нибудь в лесу? – продолжал возбужденно Олекса.
(Продовження на наступній сторінці)