Тугай бей отъехал. Словно стая диких кошек, сторожащих свою пойманную добычу, расселись татары по краям оврагов и начали перекидываться какими то гортанными возгласами, не спуская своих хищных глаз с расположившегося у их ног польского обоза.
Поляки вышли из своих убежищ и столпились посреди обоза.
– Панове... – заговорил прерывающимся голосом Сапега, – мы должны согласиться на предложение татар; теперь уже мы не можем ничего сделать... нам нечем защищаться... У нас нет оружия... Они перестреляют нас, как собак. Ничего у нас не осталось, кроме этой жалкой жизни... К чему же нам лезть на смерть, на муки, когда нам нечего даже и защищать: наши пушки, наши ружья... знамена...
– Сдаться, сдаться! На бога! Скорее! Подымайте белый флаг! – прервали его дрожащие возгласы. Но в это время раздался голос Потоцкого. Он зазвучал так властно и сильно, что все невольно умолкли и обратили на него глаза.
Поднявшись на высокий пень, Потоцкий казался теперь выше всех головой. Лицо его было бледно, глаза горели каким то жгучим вдохновенным огнем, на лбу зияла темная рана.
– Панове! – заговорил Потоцкий глухим, пророческим голосом, подымая к небу руку. – Остановитесь в своем безумии! Вы думаете идти против воли того, кого не в состоянии никто победить! Знайте, это господь карает нас за нашу измену отчизне! Он обрек нас смерти, и нам от нее теперь никуда не уйти! Не обременяйте же души своей еще безумным сопротивлением воле того, перед которым мы все предстанем сейчас!
Было что то страшное, сверхъестественное в его словах и фигуре. Казалось, это говорил толпе не юный предводитель, а карающий ангел, возвещающий людям о дне суда. Смертельный ужас охватил поляков. Потрясенные, все молчали, не спуская с Потоцкого глаз.
– Вы говорите, что у нас ничего не осталось, кроме жизни, – продолжал пламенно Потоцкий, – ошибаетесь: у нас осталась еще честь, которую предлагают вам бросить под ноги поганцев... Сохраним же ее, панове, для себя и для славы отчизны. Предстанем, по крайней мере, пред лицом творца не как предатели, не как последние, презренные трусы! Эта смерть – это его кара; так примем же ее честно и смело и хоть этим искупим свой позор!
– Amen! – ответили кругом суровые голоса.
– Amen! – повторил торжественно ротмистр и, сняв шелом, обратился ко всем каким то несвойственным ему трогательным голосом:
– Братья! Простим же мы перед смертью друг другу вины... Вспомним, что много на своем веку пролили невинной крови, много причинили насилий и кривд таким же людям, как и мы... Эта кровь и вопиет к небу, и там, на весах, взвешено все. Но если мы творили неведомо, будучи слепы, то милосердие и ласка божья не имеют границ...
Все обнажили головы и молча опустились на колени.
Ротмистр поднял глаза к небу. Он один стоял, словно старый дуб, среди коленопреклоненной толпы.
– Боже, прости прегрешения наши! – начал он взволнованным голосом и над склоненными головами зазвучали печальные и торжественные слова последней молитвы.
Среди наступившей тишины слышно было, как кто то повторял торопливо святые слова, кто то шептал дорогое имя, кто то передавал товарищу последний завет. Остальные молча пробегали в уме свои житейские дела.
– Еще живем в этой юдоли плача, не освобожденные от уз смертельного тела, но час нашей смерти пробьет через минуту, – продолжал ротмистр. Слова его раздавались отчетливо и громко.
– Что ж вы молчите, псы? – рявкнул с обрыва громкий голос Тугай бея. – Время прошло! Я не стану ждать!..
Поляки не обращали на него внимания.
– А!., шакалы! Так вот вы как! – заревел бешено Тугай бей с пеной у рта. – Погодите ж, мы вас поучим! Перестрелять их всех до последнего!..
Все молчали и только еще ниже пригнули головы. Никто не думал сопротивляться. Ни крик, ни стон, ни проклятья не нарушили этой предсмертной тишины. Голос ротмистра раздавался твердо и сильно. Поляки геройски встречали свою смерть.
Среди татар послышалось суетливое движение.
– Подаждь нам, господи, вечный покой! – заключил ротмистр. Все преклонили головы и осенили себя крестом.
Раздался резкий свист, и целый дождь стрел посыпался с четырех сторон на поляков.
– Езус Мария! – успел еще вскрикнуть молодой поручик и опрокинулся навзничь, с впившеюся в сердце стрелой. Послышалось тяжелое падение в разных местах.
За первым залпом последовал другой, третий, четвертый... Началась бойня, страшная бойня в сумерках потухавшего дня.
Окружив со всех четырех сторон лагерь, татары безбоязненно приблизились к нему шагов на пятьдесят и, стоя на возвышенности, могли направлять во все концы табора стрелы и поражать наверняка свои беззащитные жертвы. Гусары и драгуны были еще отчасти защищены от этого смертельного града латами и кольчугами, кроме того, их закрывали и возы, за которыми они лежали и сидели; но лошади, привязанные к возам, брошенные просто среди лагеря, приняли на свои непокрытые спины и шеи весь этот вихрь жал и, пронзенные ими, бились, подымались на дыбы, храпели, отрывались от возов, опрокидывали их и с бешенством метались по замкнутому лагерю, ища выхода. Эти взбесившиеся животные увеличивали еще более смятение и ужас осажденных; малейшая попытка выскочить из прикрытия и усмирить или стреножить коней наказывалась смертью; рой стрел налетал на отважного, и он падал пронзенный ими, в конвульсиях.
Так прошло с полчаса. Положение делалось невыносимым.
И ужас, и бессильная злоба, и бешенство отчаянья охватили обреченных на смерть. Самые храбрые души не могли выдерживать дальше такой бессмысленной пассивной смерти. Ряды заволновались; глухим раскатом пробежал по ним ропот.
– Что ж это? Нас расстреливают, как баранов, а мы молча стоим и не платим ничем им за смерть!
– На раны Езуса, то правда! – схватился за голову Потоцкий и, взмахнувши своей украшенной каменьями саблей, крикнул громким энергичным голосом: – За мною ж, друзи, на вылазку! Умрем все, но умрем не даром, а продадим подороже собакам свою жизнь.
– На бога! Мой гетмане! – хотел было остановить геройский подвиг Потоцкого ротмистр, но было уж поздно.
Как ураган, понесся тот вперед; за ним ринулись разъяренною толпой исступленные от страданий, гонимые ужасом воины... Уже толпа в порыве безумия начала было оттягивать возы, разрывать сковывавшие их цепи, как вдруг раздался страшный грохот... вздрогнула земля.
С грохотом и треском разлетелись три воза, обдав осколками железа и дерева ближайшую к ним толпу.
Страшный крик ужаса вырвался из тысяч грудей и замер. Лавы, готовые было броситься в полуоткрытый проход, занемели, застыли на месте. В стороне корчилось несколько жолнеров. Сапега упал, раненный осколком в ногу, и тщетно порывался подняться. Несколько лошадей билось на земле; остальные навалились на угол из брик и, давя друг друга, старались разорвать преграду.
– Пушки наши! Пушки! – вскрикнуло несколько голосов.
– Так! Пушки ваши! Это кара самого неба! – протянул Потоцкий руку к татарским войскам. – Смотрите! Любуйтесь! Вы отдали их без боя, и теперь они мстят за себя!
Новый грохот заглушил слова его. Послышался снова страшный треск и лязг чугуна о железо. Один воз подскочил и упал на бок, другой разлетелся в щепы, с третьего сорвало буду. Упал хорунжий Собеский с гетманским знаменем; распластался обезглавленный поручик Грохольский и обрызгал кровью контуженого ротмистра, два драгуна тихо присели и, покачнувшись, вытянулись спокойно. Еще бешенее шарахнулись кони и начали ломать и опрокидывать на противоположном конце возы; а татары, заметя это, стали пускать в них тучи стрел. Взбесившиеся от ужаса и боли, окровавленные, истыканные стрелами, они с каким то ревом набросились на возы, разбрасывая комьями белую пену, и страшным натиском опрокинули их, разорвали, и, вырвавшись бурей из табора, разметали стоявшие против них лавы татар, и вынеслись в степь. С гиком погнались за ними стоявшие в арьергарде нагаи.
Ядра, шипя и свистя, пронзали и разбивали возы, калечили, убивали людей... А на верху окраины, на высоком холме, стоял закутанный в керею мрачный всадник, казавшийся каким то: гигантом при наступающих сумерках. Зоркими сверкающими, как угли, глазами впивался он в эту ужасную картину, распростершуюся у его ног. Казалось, вид этой страшной смерти, дикие звуки этих предсмертных криков и храпений доставляли ему невыносимое, рвущее душу наслаждение.
– Так, так! – вырывались у него отрывистые хрипящие слова. – Костер горит... шипит огонь, подымается к небу... Ее тащат... рвут косы... она бьется... цепляется за руки, молит о спасении... Втолкнули!.. Ух! Пекло! – сжал всадник до боли голову руками, словно старался избавиться от рвущего душу виденья и продолжал задыхающимся, безумным голосом, простирая над страшным ущельем руку: – А, хорошо, хорошо вам там, звери, внизу? Кричите ж, хрипите, корчитесь от муки, рвите на куски свое сердце, как рвем мы его целую жизнь... И знайте, что так же кричал и стонал Наливайко, Путивлец, Скидан и она... Орыся, Орыся... дети! – вскрикнул с невыразимою мукой всадник и закрыл кереей лицо...
– Умрем! – раздался громкий голос Потоцкого. – Ляжем честно за славу ойчизны и покажем, как умеют рыцари умирать!
– Виват! – крикнул бодро, словно на пиру, ротмистр, и его крик повторили тысячи голосов.
– А мы, друзья, туда! – указал Шемберг на широкий проход, прорванный взбесившимся табуном. – Не посрамимся перед нашим славным героем! Вперед, за мной!
(Продовження на наступній сторінці)