– Да неужели ты не пробовал смягчить своей красотки Какими либо дарами?
– Не такая! Этим ее не возьмешь.
– Ой ли? – усмехнулся нагло Чаплинский. – А золото, говорят, греет больше поцелуев... А то пригрозил бы хорошо, смягчилась бы.
– Не такая, говорю, не испугаешь. Вся – огонь, порох! Чуть что, готова и руки на себя наложить.
– Ге ге, – вскрикнул Чаплинский, – да ты, как я вижу, врезался как следует быть! То то, я думаю, чего это тебя не видно в Чигирине? Тесть уже три недели дома, а зять не думает и навестить... Ха ха!..
– Да нет же, – поморщился Комаровский, – говорю коханому пану, что болен был.
– От кохання! Вот это так штука! Ха ха ха! Эрот, видно, преследует тебя... А любопытно было бы взглянуть на красотку! Я, признаться, когда бывал у Хмельницкого, не замечал ее. Да и трудно было бы заметить, когда Елена была там...
– Ну, это ты уж не прогневайся, пане, – возразил Комаровский, – а что Оксана прелестнее пани Елены, то скажет всяк!
– Цо о? Сто тысяч дяблов! – стукнул по столу кружкой Чаплинский. – Если б не любовь, которая не только ослепила тебя, но отняла и весь твой розум, я бы показал тебе, как сравнивать жену уродзоного шляхтича с смазливою хлопкой.
– А я стою на своем! – стукнул также кулаком Комаровский с такою силой, что стакан перевернулся и темная струя меду полилась по столу, заливая скатерть и ковер на полу. – И утверждаю, что и пан согласится со мной, если увидит ее.
– Посмотрим! – поднялся шумно с места Чаплинский.
– Бьюсь об заклад! – вскочил и Комаровский, протягивая ему руку. – На пару арабских коней, что стоят у меня в конюшне!
– Идет! – ударил его по руке Чаплинский.
– Что ставит пан?
– Три хлопки и два смычка гончих собак.
– Згода!
– Веди же показывай свою хлопскую Венеру! – крикнул разгоряченно Чаплинский.
– Не лучше ль завтра? Боюсь, может, спит...
– Тем лучше.
И, опрокидывая на своем пути столы и стулья, Чаплинский направился к выходу. Комаровский взял со стола тяжелый шандал и последовал впереди своего тестя, который уже не совсем крепко стоял на ногах. Пройдя несколько довольно узких и темных переходов, они остановились у низкой деревянной двери, через которую пробивалась узенькая полоска света.
Комаровский постучал, но ответа не последовало; слышно было только, как тяжело сопел и отдувался Чаплинский, разгоряченный вином и спором.
– Оксана, отвори! – крикнул Комаровский.
Послышался какой то робкий шорох, и все замолкло.
– Хо хо! – усмехнулся Чаплинский. – Как вижу, красотка то не очень благосклонно принимает тебя!
– Оксана, отвори! Слышишь? – потряс раздраженный Комаровский дверь... Но в комнате все оставалось тихо. – Отвори! – заревел он, покрываясь багровым румянцем от волос до шеи, и, не дожидаясь уже ответа, налег со всею силой плечом на деревянную дверь. Дверь протяжно застонала и вздрогнула. Комаровский налег сильнее, еще и еще... крючок щелкнул, с шумом распахнулась дверь, и приятели очутились в светлице Оксаны.
Разбуженная криками и стуком в дверь, Оксана вскочила с постели как безумная; когда же она услыхала пьяные крики Комаровского и смех другого, знакомого и отвратительного голоса, ее охватил безумный, безотчетный ужас. Одна здесь, в глуши, в руках этих извергов! До сих пор Комаровский обращался с нею ласково и нежно, но теперь, под влиянием вина, кто знает, что пришло ему в голову? Зачем он стучит в двери? Зачем? О боже, боже... Неужели? Нет! Она не дастся живой; но у ней нет оружия: ни ножа, ни сабли... ничего... все равно: убьет себя, задушит. "О господи, спаси меня!" – заломила она с отчаянием руки, следя обезумевшими глазами за дверью, которая вся вздрагивала под сильными ударами Комаровского. Но вот раздался страшный треск, крючок соскочил...
"Олексо, прощай!" – успело только промелькнуть в голове Оксаны; она вскрикнула и, вытянув словно для защиты руки, прислонилась к стене. Она стояла во весь рост. Черные густые волны рассыпались в беспорядке вьющимися прядями до самых колен. Лицо ее было бледно, как мрамор, рот полуоткрыт, и только огромные черные глаза, словно два громадных сверкающих агата, смотрели с каким то диким ужасом на вошедших шатающихся панов. Бедная дивчына преобразилась: ужас и страшное решение придали ее наружности что то такое величественное, трагическое и сильное, что подействовало даже и на Чаплинского. Несколько секунд длилось обоюдное молчание.
Отчего ты не отворяла дверей? – спросил Комаровский, с трудом преодолевая волнение, охватившее его при виде девушки.
– На бога!.. Оставьте... уйдите!.. – прошептала прерывающимся голосом Оксана, закрывая лицо руками. – Что я вам сделала?
– Да чего ж ты боишься, дурашечка? – продолжал Комаровский, не отрывая глаз от дивной фигуры девушки. – Мы только хотели навестить тебя. Вот пришел пан Чаплинский, приятель Богдана, ты, верно, помнишь его; он может тебе рассказать кое что о твоем пане.
При первых словах о Чаплинском Оксана вздрогнула, взглянула из под сомкнутых пальцев и вскрикнула; сердце ее похолодело: перед нею у дверей стоял тучный багровый шляхтич, с распахнутым жупаном, с выпуклыми зеленоватыми глазами... Она узнала его. Да, это тот отвратительный шляхтич, которого так ненавидела Ганна, который вязался к ним, а потом перешептывался и уговаривался с Еленой, когда дядька не было дома, он не друг дядька, он предатель, разбойник, его появление приносило одно зло, и баба говорит...
– Ворон, ворон! – вскрикнула в ужасе Оксана. – Оставьте, оставьте меня! – прижалась она еще ближе к стене. – Я задушу себя!
– Да кто же здесь ворон? Хо хо! – заговорил заплетающимся языком Чаплинский. – Мне сдается, красотка, что здесь два сокола, да еще каких! И к чему тебе душить себя? – направился он к ней, покачиваясь. – Мы ведь тебе зла не желаем...
– Не подходи! – вскрикнула дико Оксана и, схвативши в руки деревянный стул, подняла его над головой. – Убью!
– Ого, – даже попятился назад озадаченный Чаплинский, – мы с перцем... Так можно тебе, того, и ручки связать.
– Довольно! – произнес вдруг резко Комаровский: – Видел, и довольно! Не бойся, Оксана, мы ничего не сделаем, тебе; если ты не хочешь, то мы и уйдем...
– Зачем уходить? – возразил с гадкою улыбкой Чаплинский. – Дивчына сначала только того... побрыкается, а потом будет ласковее...
Но Комаровский перебил его раздраженно:
– Оставь, пане тесте, идем; дивчына моя, я не хочу ей делать зла. Вспомни то, о чем я тебе говорил.
Чаплинский злобно взглянул на Комаровского, затем на бледную дикую красавицу, которая все еще держала с угрожающим жестом в руке стул, и вдруг в глазах его мелькнула какая то налетевшая мысль, по лицу пробежала ехидная улыбка...
– Твоя правда, пане зяте... идем, не то встревожим красавицу; утром она будет добрее.
Паны вышли и притворили за собою дверь.
– Ты прав, любый зять мой, – обратился Чаплинский к Комаровскому, когда они опять очутились в покинутой ими светлице. – Да, прав, сдаюсь: с таким огнем нельзя поступать напрямик, – того и гляди или тебя убьет, или себя укокошит, а красотку жаль...
– Да я тебе говорил раньше! А как она замахнулась на тебя стулом? Видел ли ты что либо подобное среди наших панн? Богиня богиней! – вскрикнул он восторженно.
– Еще бы! Дай медом залить переполох! Если б я не увернулся, она бы с одного размаха расшибла мне башку! Да, ты с нею погоди, погоди еще малость...
Комаровский ничего не ответил и только, наливши себе полный стакан меду, залпом осушил его и провел рукою по мокрому лбу.
– Вижу, пане зяте, не на шутку ты врезался, – продолжал дальше Чаплинский, – до правды и есть во что.
– Все бы отдал, – произнес хриплым голосом Комаровский.
– Да, да... так что же или, лучше, кто же мешает тебе? Ба! – ударил себя вдруг по лбу Чаплинский. – Ведь ты говорил о каком то женихе? Быть может, это она из козацкой верности, – усмехнулся он, – упорствует перед тобой? Как, говорил ты, звали его?
– Морозенком.
– Морозенко, Морозенко... – произнес несколько раз Чаплинский, как бы стараясь вспомнить что то. – Да, да, вспомнил! Видал я его у Хмельницкого... Ты того... постарайся с ним поскорее покончить, а то не оберешься хлопот, тогда и красавица станет сговорчивее... Советую завтра же... Ну, а теперь доброй ночи, зятю, пора дать отдых и зубам, и утробе; слышишь, вот уже прокричали вторые петухи.
И паи Чаплинский с громким вздохом опустился на широкую лавку, застланную ковром, на которой в беспорядке валялись турецкие подушки, и, перевернувшись несколько раз, с громким сопеньем и кряхтеньем погрузился в тяжелый сом.
XXXV
Дверь за панами захлопнулась, а Оксана все еще стояла у стены, как окаменелая, прислушиваясь к замирающим панским шагам. Но вот они стихли, и хутор погрузился снова в могильную тишину. Оксана опустилась на постель.
(Продовження на наступній сторінці)