"Эх, а как это доверие нужно теперь, не для меня только, а и для дела! Все от него зависит: поверят– притаятся, притихнут и помогут мне до славной, желанной минуты усыпить врагов и накинуть на них, сонных, узду, не поверят – прорвутся в удалых выходках, разбудят собак и уничтожат в один миг так долго и с такими мучениями тканные мною сети! Вот хоть бы Кривонос... Не стерпел! Пошел ведь в дебри да болота разбивать свою тугу тоску, тешить хотя чем ничем свою месть, свою волю... А удержишь ли его? Навряд ли! Лют то он на ляхов очень, да и терпение за это время ожиданий, пустых и бесплодных, давно лопнуло, и не только у него; а, почитай, и во всех, оттого то и трудно будет поднять снова в них веру и вооружить их терпение уже явной надеждой".
– Однако, что же это мы, молоко или яйца на базар везем? – отозвался, наконец, к Олексе громко Богдан, трогая острогами коня.
Белаш вскинулся на дыбы и полетел ураганом, подымая облако пыли и закрывая ею едва поспевавшего за ним юного запорожца.
К полуночи они достигли Днепра и, переправившись через него ниже Крылова, заночевали в селе Власовке. Здесь Богдан порасспросил у местных поселян, где находятся жабовыны, и получил довольно неопределенный ответ, что многие непролазные места в плавнях, окруженные топью, называются жабовыною, и жабовынням, и жабыным сидалом.
– Вот теперь и ищи его между плавнями, – почесал себе затылок Богдан, – а их аж до самых порогов! За десять лет всех не обшаришь, хоть возвращайся домой!
После многих досадливых и произвольных решений, куда направить путь, – вверх ли по Днепру или вниз, – Богдан остановился на последнем.
Его подвинуло на это такое соображение: Кривонос, очевидно, засел где либо поближе к гнезду своего врага Иеремии Вишневецкого, но засел, вероятно, в совершенно недоступном и безопасном месте; вверх по реке – плавни неважные и сухие, а ниже Власовки начинаются топи... Значит, он в первой такой трущобе, и сидит, значит, туда, т. е. вниз по Днепру, и путь им держать.
Поехали вниз по Днепру и свернули вправо на плавни. К вечеру заехали в такие трущобы, что не было возможности двинуться дальше без провожатого: тропинки, проложенные в густых зарослях человеком и зверем, пересекались, вились, спутывались и приводили то к озеру, то к болоту, то к ужасной трясине...
– Тут и заблудиться удобно, – заметил Богдан, – особенно под вечер. Держи ка, Олексо, левее к степи, авось на сухое выберемся...
– Да и налево топко, – пробовал прорваться прямо через камыши Олекса.
Богдан приподнялся на стременах и окинул взором темнеющую окрестность: кругом морем желтел и волновался высокий камыш; между верхушками его, украшенными золотыми метелочками, торчали на тонких стеблях бархатные темно коричневые головки; под напором ветра все это колыхалось, гнулось и ходило широкими волнами; только вдали направо заметил Богдан между очеретом и зарослями верболоз.
– За мною! – крикнул он и, промучившись достаточно, доехал таки уже почти в сумерки к верболозу, между которым неожиданно, оказалась на счастье, корчма, не корчма, а скорее землянка, запрятанная совершенно в густых ветвях, переплетенных с торчащими гривами камыша.
– Вот и добрались таки до жилья! – вздохнул облегченно Богдан, – А стой, Олексо, – остановил он рукой казака, – да подержи ка моего коня, а я загляну в эту халупку, а может, и передохнуть будет можно, и пронюхать кой что, а то ведь дальше ни тпру ни ну!
– Не опасно ли одному, батько? – возразил с тревогой Олекса.
– Э, сынку, казаку не нужно бегать опасностей, а нужно лезть на них самому, тогда сатанинское порождение и хвост подожмет.
Осторожно, то изгибаясь, то приподнимая нависшие ветви, Богдан пробрался, наконец, по узкой и топкой тропинке к этой хатке на курьих ножках и, заглянув в окно, приложил ухо к дверям.
Вечер уже наступал темный, мглистый, ветер ворчливо, шелестел камышами; но Богдан и при этом шуме уловил звуки какого то разговора, происходившего между двумя тремя лицами – не больше, и заметил через щель слабое, мерцание потухающего огня.
Постоявши немного и не дождавшись чего либо определенного, Богдан с нетерпением толкнул ногою дверь и, согнувшись почти вдвое, вошел в какую то полутемную конуру. Сначала глаза его почти ничего не заметили, кроме красноватого светового пятна, мигавшего на низеньком очаге, а потом, привыкнув к темноте, различили в углу две фигуры, занемевшие при появлении казака в хатке. Одна сидела у окна, совершенно заслонивши его спинок), а другая – устала, поближе к нему; третья же, которую он заметил после, лежала навзничь, раскинувшись перед очагом, и, слегка тронутая красноватыми отблесками огня, напоминала распростертый окровавленный труп.
– Помогай бог! – приподнял шапку Богдан и, не заметивши нигде образов, насунул ее снова на брови.
Фигуры как будто бы пошевелились немного, но не ответили ничего на приветствие.
– С понедилком! – повторил Богдан и получил в ответ такое же молчание.
"Эге, – подумал он, – что то неладно, коли и на приветствие не отвечают... А может быть, это татары? – мелькнуло у него в голове. – Только вот этот, что лежит у ног, наверное казак, разве... уж не зарезан ли он?" Богдан ощупал рукою пистолеты и произнес приветствие по татарски: "Гош гелды!"
Но и на это приветствие, вместо ответа, дальняя фигура лишь слегка свистнула. Это взорвало Богдана.
– У нас коли здороваются, то добрые люди благодарят и здороваются в свою очередь, – произнес он веско, – а свистят только болотяники. Ну, а на свист и мы можем свистнуть... – и Богдан действительно свистнул, да так пронзительно, что ближайший из молчаливых обитателей заткнул себе уши, а Морозенко, услыхав этот свист, опрометью бросился к хатке и оторопел у дверей, соображая, откуда бы могло так свистнуть?
Во время разговора Богдана сидевший у окна внимательно прислушивался к его голосу, стараясь разглядеть и лицо, и фигуру его; но это оказалось невозможным, так как полутьма в землянке настолько сгустилась, что совершенно скрыла Богдана; когда же раздался его пронзительный свист, молчаливый наблюдатель не выдержал.
– Ну тебя к бесу, – прохрипел он, – даже лящит и звенит в ушах.
– А было бы не затыкать их клейтухом на доброе слово, – ответил Богдан. – Вот ты теперь, – лысый тебя знает, как величать, – хоть и помянул своих родичей, а все же заговорил по людски.
Опять наступило неловкое молчание.
"Что ж, – подумал Богдан, – не хотите говорить, – наплевать. А я погреюсь немного, перекушу е Олексой, а то и подночую, пока не взойдет месяц – казачье солнце; в темень то можно угодить в такое багнище, что и дна не достанешь! Только где бы? Вот этот развернулся на весь пол и место занял. Мертвый он или пьяный?" – тронул его слегка ногою Богдан.
Лежавший захрапел.
– Э, посунься ка, брате, немного! – отбросил тогда. Богдан в сторону ноги лежавшего казака и, севши по турецки перед очагом, начал набивать себе люльку.'
– Вот это тоже по людски, – заметил дальний. – Забрался в чужую хату и выпихает хозяев, точно свинья в чужом хлеву порается.
– А вот что я тебе на это, добрый человек, скажу, – чмокнул Богдан люлькой и выпустил клубы удушливого, едкого дыма, какого даже и черти боятся наравне с ладаном. – Не люблю я, когда мне не отвечают, но еще больше не люблю, когда языком ляпают, так вот у меня и чешутся руки укоротить язык.
– Овва! – протянул ближайший.
– Не дуже то и овва! А коли хочешь, так можно испробовать, потому что со псами нужно по песьи.
– А с волками как?
– Так само: добрая собака и волка повалит.
– А ты уже, знать, доброю собакою стал, что и на людей лаешь? Ой, хвост подожмут!
– Не родился еще на свете такой сатана, чтобы мне на хвост наступил! – сплюнул в сторону Богдан и прижал пальцем золу в люльке.
– Не из тех ли ты, что по камышам беглецов втикачей ищут, чтобы в плуги запрягать? – заметил дальний с сарказмом.
– Эх вы, идолы с бабскими прычандалами, – мотнул головою Богдан. – В камышах сидят, а нюху чертма! Казака до такой, прости господи, погани равняют!
– Что ж ты, коли казаком назвался, казачьих обычаев не знаешь? – оживился сосед.
– Ага! Вот оно что! – усмехнулся в душе сотник и вдруг крикнул пугачем: – Пугу!
– Пугу! – ответили и собеседники. – А кто?
– Казак с Лугу!
– А куда путь держишь? – начал допрашивать дальний.
– В болота, в очерета да в непролазные кущи!
– Зачем?
– Комаров кормить белым телом казацким да искать темною ночью товарища.
– Не похоже, – буркнул себе под нос дальний.
– Так здоров будь, коли так! – крикнул ближний, и оба незнакомца сняли шапки.
– Будьте и вы здоровы! – поклонился Богдан.
– А кого ищешь? Не безносого ли беса? – спросил ближайший.
– Не безносого, а двуносого.
– Э, значит, до нашего батька? – обрадовался, видимо, собеседник.
– Молчи! – толкнул его сердито дальний.
Богдан не заметил этого движения.
– Может, и до вашего батька, – ответил он, – а до моего приятеля.
(Продовження на наступній сторінці)