Сегодня был в Копачеве и в мастерских ремонтно-технической станции. Встретил прекрасных, замечательных людей — в особенности копачевская трактористка. Почувствовал себя духовно богаче. Словно на чистый воздух выскочил из душного помещения. Весь вечер писал очерк о трактористке. Писал увлеченно.
…Вчера ничего не писал. Профсоюзное собрание. Один вопрос — моральное лицо Ярослава Петруни, осмелившегося покритиковать Тереховский район. Обдумываю сюжет повести.
…Душно, душно в Тереховке! Прочь отсюда! Хоть на край света! Однако работаю с семи утра до полуночи, не теряю зря ни минуты. Читаю, пишу, готовлюсь к сессии.
…Вчера впервые увидел, как плакали люди, читая мой рассказ, напечатанный в районной газете. Библиотекарша, вытирая слезы, сказала: "Ну, Ярослав, будет из тебя журналист!" "Не журналист, а писатель", — подумал я. Сегодня — удивительный вечер. Первый снег. Кругом синё-синё. Хочется написать что-то такое волнующее, лирическое, чтобы прелесть и радость сегодняшнего вечера передалась людям. Кстати, сегодня в областной газете моя статья — отчет о районной профсоюзной конференции, с критическими выпадами. Коллеги, улавливающие настроение начальства, передали, будто бы в районном профсоюзном комитете спрашивали: "А кто такой Петруня, чтоб нас критиковать, какое у него на это право?" Снова все начнется сначала — собрание, персональное дело Петруни, воспитание, перевоспитание…"
Я спрятал дневник в свой "дипломат". Пусть никто не копается в душе Ярослава. Будущие биографы и без дневника придумают легенду о сельском хлопце, взлетевшем на литературный Парнас. Дневник будет мешать, на его страницах — слишком много боли. Я закурил и долго ходил по комнате из угла в угол, как и полагается следователю. Неправда, что все проходит, все забывается. След остается — на всю жизнь. Рубец. Человеческая душа — музей живых ран. И все они ноют, но есть защитные силы организма, оберегающие нас. Иначе бы мы платили жизнью за один миг прозрения. Рано или поздно, но такой миг наступает. Как вот сейчас у меня.
Стоп! Я выхожу из роли. Я — следователь Самута, а не Ярослав Петруня. Запрещенный композиционный прием. Я следователь. Настоящий следователь. Главное — убедить себя, что настоящий, а не придуманный Ярославом Петруней. Я — настоящий. Я уже забыл о своем столе в министерстве. Я расследую причины внезапного исчезновения Ярослава Петруни. Известного, талантливого и т. д.
Стучат в дверь — Иван Иванович привез Маргариту. Наконец. Я уже устал быть наедине с собой. Как писал один современный поэт: из подсознанья что-то вытекает… Не хочу, чтобы вытекало. Я — следователь.
Глава остросюжетная
ПРИКЛЮЧЕНЧЕСКИЙ РОМАН
Я не знаток современной моды. Как и современных девиц. От жены впервые узнал, что сейчас модно ходить без лифчика. В нашем отделе работают пожилые женщины, очень серьезные, очень рассудительные, они не позволяют себе говорить ни о чем подобном на работе, да еще в присутствии мужчин. На улице я не ощупываю липким взглядом встречных представительниц слабого пола, в отличие от Ярослава Петруни. Возможно, нехватка темперамента. Три года я обхаживал свою будущую половину, пока решился предложить руку и сердце, Ярослав свою Ксеню — три дня… Конечно же я обременен заботами, не сравнить с Петруней, вечный галоп, утром — чтобы не опоздать на работу, вечером — чтобы не опоздать домой, и так всю жизнь, а Ярослав — сам себе голова. А вообще, если честно, я до сих пор краснею, когда в трамвае или в метро прижмет меня к незнакомой женщине. И когда фильм смотрю, заграничный, с откровенными сценами, тоже краснею. Я краснею даже на пляже, когда вижу девушек в бикини — кажется, так называются эти две полоски на бедрах и груди. А как я зарделся, как вспыхнул, когда, постучав к Ярославу утром, после премьеры, увидел сквозь проем дверей спальни Маргариту. Опершись на локоть, она курила в постели сигарету, а пепел стряхивала в коробочку из-под заграничных колготок, счастливая обладательница колготок на коробке демонстрировала обтянутые тонким капроном бедра…
И сегодня Маргарита полулежала в кресле, ноги длинные, загорелые, словно из слоновой кости выточены, и рука с сигаретой претенциозно отведена в сторону, и глаза — без тени стыда. И расстегнутая пуговица на платье…
Я заставил себя отвести взгляд, отошел к окну:
— Кстати, должен предупредить — сегодня я выполняю служебные обязанности, я следователь.
— Ну и что?
— А то что застегнитесь и сядьте пристойнее, перед вами все же мужчина.
— Так вы следователь или мужчина?
— Вы считаете, что одно с другим не может совмещаться?
— У меня нет опыта общения со следователями, но думаю, что, выполняя служебные обязанности, не обязательно заглядывать женщине под юбку…
Я приказал себе сохранять спокойствие.
— Откуда вы — такая?
— Какая?
— В постель к женатому, вдвое старше вас мужчине!..
— Когда я была в десятом классе, английский язык одно время преподавала студентка педагогического, практику проходила. У нее уже был ребенок, муж, тоже студент. Мы импонировали друг другу, и я всю зиму помогала ей нянчить ребенка. Я умею с детьми, у меня меньших сестер и братьев — трое. С мужем той студентки у нас вышел роман, вечерами мы часто оставались одни, и он меня, как это называется, соблазнил. А может, я его… Однажды все это раскрылось, скандал, а росла я в маленьком городке, стало известно и в школе, и вот вызывает меня в кабинет сама директриса. Орала как бешеная: "В семнадцать лет ты опустилась до половых отношений с мужчиной!.." А я ей на это спокойно ответила: "Если бы я знала, что это так приятно, я опустилась бы до этого еще в четырнадцать…"
— Какой цинизм! — я театрально развел руками.
— Я трезво смотрю на половые отношения. Мне приятно, партнеру приятно, зачем же отказывать себе в том, что природа придумала на радость людям? Разве я что-то у кого-то ворую? Нет. Жизнь так коротка, а у женщины — сколько той жизни! Кто меня захочет через двадцать лет? Замуж, пока не закончу институт, не собираюсь, а я еще и не поступала. Так что же мне, монашкой жить до двадцати пяти лет? У меня есть парень, с которым я позволяю себе все. С Петруней — мне вовсе не хотелось. В театре я — на посылках. Вот послали устраивать в гостиницу драматурга. Еще когда он пьесу читать приезжал. Я старше себя мужчин не люблю. Но Петруня такой, что и камень уговорит…
Маргарита зажгла новую сигарету, закинула ногу на ногу, и снова подол ее короткого платья распахнулся, оголив ноги выше колен, до самых белых, в оранжевый цветочек, трусиков. Я закрыл глаза, достал блокнот, сделал вид, что ищу нужную мне запись. Возможно, нынче это звучит смешно, но я не любил ни одной женщины, кроме собственной жены. Оказывается, как это просто — нынче. Неужели и для моих двух дочерей (третий — сын) это будет просто и обыденно, не создаст никаких моральных проблем, а я, чудак, бегу от телевизора в нашу с женой комнату, когда на экране герои какого-нибудь французского или итальянского фильма целуются, мы-то у телевизора — всей семьей! Может, дочери хихикают мне вслед? И я живу, как вот сейчас, с закрытыми глазами?
— Не заметили ли вы что-нибудь необычное в поведении Ярослава Дмитриевича?
Глупый вопрос. Из уголовного детектива. Я — насквозь книжный. Придуманный. Я не любил себя в эти минуты.
— С ним что-нибудь случилось? — Маргарита погасила сигарету и взяла новую.
— Спрашиваю я.
— Странно, — она глубоко затянулась. — Я была уверена, что больше чем на истерику он не способен. В ту ночь он сорвался-таки с тормозов. Может, выпил лишнего. Но на банкете, и потом, со мной в номере, он пил лишь шампусик. Я пью только шампусик. Если шампусика нет, могу — стакан сухаря. Но не больше. Шампусика, правда, мы хлебнули хорошо. У него в номере было мускатное. А вы любите шампусик?
— Я не пью.
— Не пьют только плохие люди.
— Я болен. Камни в желчном пузыре.
Оправдывался. Перед кем? Пусть она оправдывается. Я — следователь. Хоть иногда забываю об этом и должен напоминать себе. Вести следствие по законам приключенческого жанра: причина истерии, о чем говорил, кому, кто слышал, кто свидетель? И никаких эмоций. Я олицетворяю закон. Я прибор для выяснения истины. Петруня говорил: я машина для производства книг, я автомат для писания, бросьте в меня копеечку — и получите страницу чистой газированной прозы, впрочем, чистая газированная — колючая, резкая на вкус, Бермут такую недолюбливает, ему подавай с сиропчиком — малиновым, вишневым, апельсиновым, и я приспособился — с сиропчиком. Так говорил Ярослав Петруня, а я — следователь.
— Два года в театре уборщицей работала, только бы рядом с искусством, а ему судьба все на блюдечке поднесла, так он еще и не доволен. Ночь не давал мне спать, мелодрама, сцены раскаяния и прочее. Загубленный талант, пропащая жизнь, гений, которому не хватило характера реализоваться. Проклинал себя, машины, дачи, а утром чуть не целовал свою антрацитовую "Волгу". Какие вы, мужики, чудные. Как дети. И непостоянные. И в любви, и в жизни.
(Продовження на наступній сторінці)