— Ай, это ясный грабя! — засуетился, закашлялся еще больше жид. — И пышное панство! Ой, какое для меня счастье! Только, ясноосвецоный грабя, это не "Обидрана корчма", а это тоже моя аренда, только зовется "Пидрашкивською" корчмой... Там-то корчма на Роменском "шляху", а эта на Рашковском, за "Дубовою" корчмой, только не в лесу, а в поле...
— А, так вот почему мы не нашли нашего приятеля, — обратилась Марианна к Андрею, — он, значит, обманул нас: бросился в лес, а оттуда в противную сторону.
— Как лис старый, — засмеялся Андрей, — спутал следы, а мы и прорвались через лес и пошли колесить...
— Но постой, — остановила его Марианна, — а молодица на хуторе в степи видела же Тамару и следы были от копыт...
— А может, то другой кто был в кожухе?..
— Милости прошу, вельможное панство, сделайте ласку, — просил между тем, умильно гримасничая и потряхивая пейсами, жид. — До "господы" прошу... все, что панство желает, все, что панству угодно...
— Ты вот что скажи мне, — отвела его несколько в сторону Марианна, — только по правде, за правду я заплачу тебе щедро... ты же меня знаешь?
— Ой, знаю, верю... Цц... Цц..! — зачмокал губами "шынкар".
— Ну, так вот что: не знаешь ли ты досконально дороги к Рашковским "льохам"?
— До городка? Как не знать — знаю: вот недалечке тут... оттуда у меня завсегда и пьют, и ночуют...
— О? Вот и отлично... Теперь там, верно, никого нет, так ты нам все и показать можешь... Говорят, — важные окопы и "льохы" и вплоть до самого Рашкова.
— Ох, ох, грабе... льохы там, так "хай его маму морду", а окопища... Только, ваша ясновельможность, теперь там не пусто, теперечки в льохах какие-то важные пленники и в городке "дозор" московской стражи, у меня каждая смена бывает, добре пьют, нечего жаловаться, добре, только вот, как они говорят, денег не любят платить, а все в долг, — "на борг", как и важная шляхта...
— Так пленные, говоришь, тут еще? — переспросила Марианна, едва скрывая охватившую ее радость.
— Тутечки, тут... их недавно привезли.
— Господи! Прибежище наше! В деснице Твоей лишь спасенье, — промелькнула в мыслях Марианны горячая молитва и погрузила ее душу в радостное умиление.
Все замолчали. Андрей обдумывал, как воспользоваться новыми обстоятельствами. Жид ждал распоряжений.
— Слушай, жиде, — прервала наконец молчание Марианна, — нет ли у тебя отдельной комнаты и доброго чего пополоскать горло, так мы бы выпили и не "на борг", а на чистые дукатики...
— Как не быть отдельного покоя для такого ясного панства! — вздохнул от восторга "шынкар". — Есть, есть и все, что только угодно для панских потреб... Милости прошу! — и он повел своих ясных и дорогих гостей в темные огромные сени ("заезд"), где слышно было ржание коней, где стояли посредине повозки и буды, где навалена была кроме —того и всякая дрянь: колодки, дрова, седла и упряжь.
Ощупью, натыкаясь то на то, то на другое, пробирались Андрей и Марианна за жидом и наконец вошли вслед за ним в какую-то конуру. Жид потом побежал за вином и за "свитлом", а Марианна шепнула Андрею, чтобы он привел сюда и товарища хорунжего, Чортовия, дошлого и опытного казака во всякой "справи".
Оставшись одни, наши путники начали обсуждать меры, какие нужно было предпринять для спасения заключенных. Прежде всего нужно было узнать, как велика в городке стража, и есть ли возможность проникнуть в это городище, или придется его добывать силой? Но их было всего-навсего шесть человек, а Варавка и прочие команды исчезли; если они съедутся где-либо, то во всяком случае сюда не поедут. Положение казалось отчаянное; но этой мысли никто не хотел допустить, после стольких передряг и испытаний было бы страшным ударом потерпеть неудачу у порога заключения несчастных. Был призван сюда для разъяснения многих вопросов жид. По его показаниям, стражи в городке было не больше пятнадцати человек, потому что ежедневно у него бывает человек семь, восемь, т. е. полсмены, а столько же, вероятно, остается в городке; ну, если прибавить еще двух, которые, как начальство, остаются там, то всех больше семнадцати, восемнадцати быть не может. Против такой силы, да еще в укрепленном месте, число освободителей было уже чересчур ничтожно; а жид еще, как нарочно, расписывал страшные рвы, высокие насыпи с грозным частоколом, железные двери у каменных подземных темниц.
Все приуныли и мрачно задумались; Марианна бледная, со сверкающими глазами, сидела во время всех этих расспросов отдельно в темном углу и не принимала никакого участия в беседе. Вдруг она, во время наступившего молчания, быстрым движением подошла к жиду.
— Слушай, жиде, — заговорила она взволнованным голосом, — я заплачу тебе так, как ты и не ожидаешь, если ты мне поможешь пробраться в тот лех и спасти моего друга, который невинно захвачен... или по крайней мере хоть увидеться с ним.
— Ой, трудно, ясновельможный грабюню, — замотал головою жид, и пейсы затрепали его по щекам, — трудно, вей мир, как трудно... Я для пана и перерваться готов... потому что грабя меня б не обидел... Разве вот подкупить их? Они любят пить и все такое... а деньги все на свете, все! — поднял он торжественно вверх два пальца, — с деньгами можно весь свет вывернуть наизнанку, дали-Буг!.. Так отчего же не попробовать? Можно, грабуню, можно! Хороший гешефт, добрый гешефт!
— А ты говоришь, что они, — эта стража, добре любят пить?
— Ой, мамеле, как любят! Если им поставить бочонок, так будут пить до дна.
— Ух, добре! — потер руки с особенным удовольствием Чортовий, — можно "смыкнуть" и уложить их покотом...
LV
— Панове, вот у меня какая думка заворушилась в башке, коли одобрите, да Бог поможет, то авось и удастся наше дело, — проговорил, после некоторого раздумья, Чортовий.
— А что же ты, пан-товарищ, придумал? — спросила с оживленным интересом Марианна.
— А вот что, панно полковникова. Я пойду сейчас с жидом в корчму, как проезжий, или лучше, как бежавший от преследования Дорошенко казак. Конечно, такому и Бог велел примазаться к чужим казакам, поискать в них покровительства, побрататься. А брататься без оковитой нельзя, — это тоже всякой христианской душе известно. Ну я их и начну накачивать, да с таким расчетом, чтобы они еле добрались до своего гнезда...
— Если накачивать, так ты уж так накачай их, чтоб замертво остались в корчме, — добавил повеселевший Андрей.
— Ой, ой, как еще можно! — поднял обе руки в знак полного утверждения жид, — как свиньи лежать будут.
— Нет, это мне не расчет! — возразил Чортовий. — Если они останутся здесь, то за ними пришлют кого-либо... Заберут этих, а остальных больше не пустят. А мне нужно, чтоб все перепились, чтоб трезвых осталось два, три человека на нас шесть!
— Эх, славный ты казак! — воскликнула с чувством Марианна.
— Я еще, панно полковникова, вот что хочу сделать, — продолжал развивать свой план Чортовий, — одного-то я напою "до мертвяка", а остальных до такой меры, чтоб доползли еще до городка... Вот я с этого, что здесь останется, и сниму одежу, переряжусь в нее, да с пьяными и отправлюсь в крепостцу; притворюсь так пьяным, упаду где-нибудь и захраплю, а за мною, полагаю, и мои собутыльники расползутся под окопами и лягут трупами до позднего утра. А вот когда за этой сменой явится сюда в корчму другая, то нужно, чтобы взялся кто и другую смену свалить с ног "оковытою", тогда бы вышло расчудесное дело!
— Слично, слично! — одобрил с восторгом этот план жид, быстро ходя по комнате и подбрасывая от удовольствия заложенными за спину руками свой "лапсердак": он уже считал в уме, сколько потребуется для выполнения этого плана "оковытой" и меду, и какие перепадут в его карман барыши.
— Да я берусь перепоить их, — откликнулся на вызов Андрей.
— Нет, пане хорунжий, — возразил Чортовий, — не подобает тебе пить, ведь невозможно же напоить до "мертвяка" других и не нахлестаться самому?.. А ты нам, пане, нужен будешь трезвым, да еще как будешь нужен! На эту потребу, сдается нам, и Лунь годится: он коли поусердствует, то всех перепьет; всех "мертвякамы" уложит... Тогда-то ты, пане Андрию, с панной полковниковой и "рушайте" в городок смело, захватив остальных и Луня, — значит пятерых, да я буду шестой, — и ворота отворю вам... А сколько же найдется за окопами трезвых? — Наиболее три-четыре души... Так разве тогда мы с ними не справимся?
— Справимся, еще как! — подхватил Андрей.
— Ой, вей! — потер руки корчмарь.
Марианна, затаив дыхание, слушала Чортовия, и когда он замолчал, при одобрениях жида и Андрея, она торжественно произнесла:
— Да благословит тебя Господь за твою "пораду", исполни же ее, а мы за тобою всюду пойдем, и верь, что никогда не забудем твоих услуг, — ни я, ни отец мой! — и она искренне пожала казаку руку.
(Продовження на наступній сторінці)