– Не згода! Смерть панам! Рубить всех! Вперед на Збараж! – закричали и остальные полковники.
Богдан побледнел от гнева.
– Забыли вы, панове, что я гетман и на войне мое слово – закон! – прервал он повелительным голосом, подымая свою золотую булаву, и, гордо выпрямившись, остановился перед ними. – Меня вы выбрали гетманом Украйны и мне дали право распоряжаться здесь всем, и пока в руках у меня булава – не поступлюсь я своим словом ни перед кем. Проще тебе было, пане Кривоносе, спросить о причине перемены моего наказа, если ты любопытен, как баба, а не кричать, как пьяному в корчме!
Полковники смущенно молчали.
– Я остановил внезапно осаду не по капризу и не из за каких нибудь тайных причин, а по наглой потребе, – продолжал, овладевши собою, с достоинством гетман, – чтобы доконать вконец ляхов и покончить с ними счеты навеки. Богун осадил короля {435}, – вот это от него письмо, – взял он со стола пакет. – Мы поспешим к нему на помощь разбить последние польские силы, а здесь и Чарнота управится сам. Теперь, – заключил он повелительно, подымая булаву, – ступайте к своим полкам и ждите моего наказу!
– Прости нас, батьку! – промолвили тихо полковники и, угрюмо потупившись, вышли из палатки Богдана.
LXV
Богдан в необоримом волнении прошелся несколько раз по палатке; не вспышка полковников, не грубое козацкое слово Кривоноса взволновали его, какое то другое, более мучительное, грызущее чувство зашевелилось в душе гетмана. "Как, неужели же он из за бабы способен сломить все дело? – спрашивал сам себя Богдан. – Нет, нет! Ему надо было поспешить к Богуну, взять в плен короля... Ха ха ха! – засмеялся он злобно. – На этот раз Богун подвернулся как раз вовремя; но не отдал ли Богдан приказание остановить приступ еще раньше, до получения его письма? Да, отдал, отдал приказ остановить приступ, но на время, потому что хотел вернуть и спасти свою жену. Всякий козак имел бы на это право, не то что гетман. Он не требовал ее у ляхов и ничего не обещал им за нее, она сама, своей охотой хотела вернуться к нему, и от того, что он на час, на день остановил приступ, не было бы беды никому... А если бы ляхи не выдали ее добровольно? – допрашивал он себя язвительно, с тонкостью беспощадного сыщика. – Да, если б потребовали от тебя уступки, что бы сделал ты тогда, гетмане? Уступил бы панам или продал бы победу за Елену..." – произнес Богдан вслух, останавливаясь посреди палатки.
В душе Богдана робко шевельнулся какой то ответ, но гетман не захотел его слушать и, рванув себя за волосы, опустился в изнеможении на лаву.
Между тем в лагере происходила следующая странная сцена.
Возле посла, привезшего Богдану письмо от Богуна, столпилась кучка козаков, – случилось одно непонятное обстоятельство. Передав джуре письмо к гетману, посол успел только вскрикнуть: "Морозенко!" – и повалился с лошади. Козачка подняли, уложили на керею, вспрыснули водою, но он не открывал глаз. Все стояли кругом в недоумении, не понимая, что случилось с послом.
– Да вы посмотрите, не ранен ли хлопец? – заметил один из зрителей.
– Не видать, – ответили ближайшие.
– Не умер ли? – осведомился другой, посматривая с сомнением на бледное лицо хлопца.
– Нет, дышит, только тихо, – пожал плечами третий.
– Доложить бы гетману, – вставил еще кто то.
– Куда там! Гетману теперь не до того! – вскрикнул джура Богдана, находившийся тут же.
– Так вот Морозенка, что ли, позвать? – вспомнил первый. – Ведь хлопец что то крикнул о нем... может, брат?
– Морозенка! Морозенка! Уж он верно что нибудь знает! – вскрикнули разом несколько голосов. – А ну, хлопцы, пошукайте его!..
Несколько козаков отделились от группы и бросились по лагерю. Через несколько минут к столпившимся вокруг бесчувственного посла подходил уже встревоженный Морозенко.
– А что такое? Что случилось здесь, панове? – спросил он еще на ходу.
– Да вот здесь к батьку гетману посол от Богуна, – ответил ему один из ближайших козаков, – отдал пакет да так и повалился замертво наземь. Только и успел крикнуть: "Морозенко!" А что он, хотел ли сказать тебе что от Богуна, или увидеть тебя – не знаем.
Но Морозенко уже не слушал дальнейших объяснений козака. Как безумный бросился он вперед, расталкивая толпу и повторяя одну фразу:
– Где он? Где он?
– А вон, – указал ему в сторону хлопца один из передних зрителей.
Стремительно бросился Морозенко к лежавшему на земле козачку, остановился на мгновение, словно ошеломленный громом, и вдруг какой то безумно радостный, а вместе с тем отчаянный вопль вырвался из его груди. Упавши на колени около козачка, он схватил его за руку, припал ухом к его груди и, поднявши голову, крикнул, задыхаясь:
– Жива! Жива! Скорее горилки... воды!
Изумленные, растерянные зрители бросились исполнить
просьбу Морозенка, и через несколько минут подле него стояла уже кварта горилки и кувшин воды.
– Помогите, помогите, панове! – произнес порывисто Морозенко, подымая дрожащими руками голову хлопца.
Все кругом засуетились; хлопца вспрыснули снова водою, налили ему в рот несколько глотков водки. Минуты через три дыхание хлопца стало заметно сильнее, на щеках выступил слабый румянец. Затаивши дыхание, не спускал с него глаз Морозенко. Но вот прошла еще минута, другая... Из груди хлопца вырвался глубокий, сильный вздох, затем веки его слегка заколебались, потом приподнялись... Глаза хлопца с изумлением обвели всех окружающих и остановились на Морозенке; с минуту они смотрели на него каким то странным взглядом, словно не понимая, что происходит перед ними.
– Оксана, Оксаночка! – шептал тихо Морозенко, сжимая руку хлопца. – Неужели ты не узнаешь меня?
Все присутствующие молча переглянулись при этих словах Морозенка.
Вдруг какой то страшный, потрясающий душу крик вырвался из груди хлопца; с непонятною силой рванулся он с места и с истеричным возгласом: "Олекса! Олекса!" – бросился к Морозенку на грудь.
Несколько минут Богдан сидел на месте молча, неподвижно, закрывши рукою глаза; ни шум, ни суета, раздававшиеся так недалеко от его палатки, казалось, не долетали до него. Наконец он медленно поднялся и направился было к выходу, как вдруг навстречу ему вбежал запыхавшийся джура.
– Ясновельможный гетмане, – вскрикнул он, – на башне збаражской вьется белый флаг! К нам в лагерь въехало посольство и какая то пани с ним.
Богдан вздрогнул и пошатнулся.
– Что? Пани? Ты видел сам?! – вскрикнул он, хватаясь рукою за стол.
– Так, ясный гетмане, они хотят увидеть тебя.
– Веди их. Впрочем, нет, постой!.. Пусть подождут... Сначала впусти пани – и никого, слышишь, чтоб никого! Ну, чего ж ты смотришь? – крикнул он бешено на смотрящего на него с изумлением джуру. – Иди! Веди скорее!
Джура выбежал; Богдан остался один.
Несколько минут он стоял неподвижно, прикрывши рукою глаза; только тяжело ходившая грудь гетмана выдавала его страшное волнение. Через несколько минут, быть может, секунд, он увидит ее, глянет ей в глаза, услышит ее голос. Страшная минута!.. Теперь он узнает все – измена ли или насилие, любит или не любит?.. Но как встретить ее, что сказать ей, как обнять ее после... Ох, нет... – схватился он за голову руками, – подождать... пусть не теперь, после, потом... Нет сил! – чуть не вскрикнул было Богдан, рванувшись стремительно вперед, и вдруг остановился как вкопанный на месте: у входа раздался тихий шелест шелковых одежд.
Богдан замер. Глаза его впились в полу, закрывавшую вход в палатку, какая то бессильная истома сковала все его существо, дыхание захватило, застучало в висках, гетман сделал шаг назад и оперся спиною о стол.
И вот пола заколебалась тихо, нерешительно и в открывшемся светлом отверстии показалась фигура Марыльки. Прелестнее, чем она была в эту минуту, трудно было бы вообразить себе что нибудь. Длинное черное шелковое платье плотно охватывало ее стройную фигуру и спускалось вниз тяжелыми матовыми складками; черный креп покрывал золотистую головку Марыльки и вился легким покровом по ее платью, спадая до самой земли. В этом строгом, печальном наряде дивное, почти прозрачное лицо Марыльки получало еще какую то необычайную трогательность. Богдан не отрывал глаз от Марыльки и в этой прелестной женщине, дивной, как богиня, не узнавал той кокетливой, грациозной, но еще мало опытной девочки, которая бросилась к нему тогда в Суботове с безумными ласками на грудь. Она была так хороша, так обаятельна в эту минуту, что даже не любящее сердце должно было бы вздрогнуть от восторга при виде ее, и восторг Богдана отразился невольно на его лице. Это не ускользнуло от внимания Марыльки. Одно только мгновенье остановилась она на пороге и затем с потрясенным рыданием возгласом: "Тато! Таточко мой!" – бросилась к Богдану.
(Продовження на наступній сторінці)