Ясинский злобно прохаживался по большой горнице, ожидая появления Марыльки, а час уходил за часом, день за днем...
VI
На четвертый день Марылька наконец решила выйти из своей комнаты. Эти три дня, проведенные в мучительных думах, наложили суровый отпечаток на ее лицо: вся она похудела, побледнела, выражение лица стало резким, меж бровей легла хмурая складка, запекшиеся губы были плотно сомкнуты. Все это время, отдавшись водовороту своих мыслей, она, словно маниак, возвращалась к одному и тому же решению: "Надо употребить все, что возможно, но только вырваться из этого мизерного положения и устроить свою жизнь".
Эта мысль пожирала ее, жгла огнем. Марылька выбирала возможные планы, предположения, но самые смелые полеты ее фантазии не приводили ни к чему.
В обширной горнице было свежо и тихо; на темном полированном полу лежали длинными, широкими полосами яркие солнечные лучи, врывавшиеся сквозь открытые окна. Марылька прошлась по горнице и опустилась на стул возле окна.
"Зося обещает доказать, да вот до сих пор не несет ничего. А, да что там, – махнула она рукою, – ложь, правда – "все равно, лишь бы вырваться отсюда! Но как? Куда?"
Марылька сцепила на коленях руки и, закусивши губу, глянула куда то в сад, не видя перед собой ничего. Так прошло несколько минут. Вдруг противоположная дверь слегка приотворилась, чьи то хитрые глазки приложились к щели, затем дверь пошире распахнулась и в комнату вошел Ясинский.
– О боже! – вскрикнул он, сделавши два шага, и остановился словно от неожиданной радости среди комнаты. – Пани уже здесь? Здорова... А я, а я... так измучился, теряясь в догадках, не зная, что подумать... Ведь королева наша так жестока! Она не хотела и одним словом успокоить меня.
– Не может ли пан вместо этих пустых слов сообщить мне что нибудь о Хмельницком? – прервала его излияния Марылька.
– О, все, все! – протянул напыщенно и подошел к ней Ясинский. – Но в задаток прошу ручку.
Марылька с брезгливою миной протянула ему руку и произнесла нетерпеливо:
– Ну?
– Да что же? – опустился подле нее на стул Ясинский. – Хлопа поймали, отправили в Варшаву, лайдаков разогнали...
– Оставь, пане, мне надоела эта ложь, – резко перебила его речь Марылька, – вы с паном Данилом ловко умеете петь в одно, но я знаю, что Хмельницкого не поймал никто.
В глазах Ясинского мелькнул радостный огонек.
"Теперь удобная минута", – быстро промелькнуло у него в голове, и он возразил Марыльке с глубоко огорченною миной:
– Что я предан пану Данилу, то так, но пусть не думает пани, что я с ним пою во всем заодно. Есть дела, в которых участие мое гнетет меня, как гробовая крышка... Если б я мог... если б мне позволила пани...
– Да что мне до всего этого?
– Однако... если б пани доверилась...
– Ну?
– Здесь, пани, замешаны и третьи лица...
– Все ваши дела и поступки гадки мне... Прошу пана отвечать мне лишь на то, о чем спрашиваю. Итак, Хмельницкий не пойман?
"Опять сорвалось", – подумал про себя Ясинский, но поспешил ответить, заглушая свою злость:
– Если пани желает знать правду, то до сей поры шельма еще гуляет со своим сбродом на свободе, но теперь панство решило покончить его одним ударом и двинуло на него коронные войска. Подлый хлоп наделал немало хлопот, а все это наши порядки; нет ни разумных голов, ни умелых полководцев! – Ясинский сделал пренебрежительную гримасу. – Не так бы поплясал у меня этот пес. Я и то не понимаю, почему пан Данило не захотел выйти с ним на поединок... правда, сражаться с хлопом, но... во имя отчизны, по крайней мере, прикончил бы одним ударом эту змею.
– А почему же пан не предложил тогда своих услуг? Ведь он же участвовал в этом наезде?
– Если б я только имел право обнажить меч за богиню моего сердца, – наклонился к Марыльке Ясинский.
Но Марылька отстранилась резким движением и произнесла с холодною усмешкой:
– Дальше, пане, позаботьтесь лучше о своем мече, так как его придется, верно, обнажить скоро не за меня, а за собственную жизнь. – И, не бросивши на Ясинского взгляда, она встала с места и прошла в свою комнату.
Там поджидала ее уже Зося.
– Что ты делаешь здесь? – обратилась к ней с недовольным лицом Марылька.
– Пани, золотая моя, – зашептала торопливо служанка, приближаясь к Марыльке и почти касаясь ее лица своею разгоревшеюся щекой. – Не могла вас вызвать, чтобы тот не догадался, а я все узнала... Уж какой ценой, а узнала: коханка есть, тот сам привез ее... Запрятали у рыбака в хате на озере.
– Ты знаешь где?
– Знаю, знаю. Видела не раз.
– Веди меня.
– Ой, пани, боюсь, как бы пан...
– Я отвечаю за все.
– Может быть, подождем хоть до вечера, – стемнеет...
– Я же говорю тебе, сейчас! – почти прошипела Марылька и глянула строго на Зосю.
Но лицо Зоей дышало жадным женским любопытством, глазки блестели, щеки разгорелись. Марыльке сделалось гадко.
– Ну, что же ты смотришь на меня? – прикрикнула она на свою покоевку, отворачиваясь в сторону.
– Сейчас, пани, сейчас, дрога, – заторопилась служанка, доставая Марыльке прозрачный шелковый платок.
Через несколько минут госпожа и служанка уже пробирались торопливо через сад, по направлению к лесу. Подгоняемая вспыхнувшими снова оскорблениями и злобой, Марылька шла так быстро, что Зося едва поспевала за нею. Они минули сад, просеку, прошли лес и остановились наконец на берегу озера.
Среди зеленовато голубой глади его, покрытой слепящими блестками солнца, поднимался утесистый зеленый островок.
– Там, пани, вон в той хатке, – указала Зося рукой на остров.
– Лодку! – произнесла быстро Марылька.
Зося бросилась поспешно к видневшемуся у опушки шалашу и через короткое время вернулась в сопровождении сгорбленного, дряхлого старика.
– Перевезти можешь? Я заплачу, сколько скажешь, – обратилась к нему Марылька.
Старик приложил руку к уху.
– Что? Рыбки пани хочет? – зашамкал он.
– Перевезти на остров! – крикнула ему над самым ухом Зося.
– А! На остров? Можно, можно... Я часто вожу, – замотал головою старик и направился к камышам.
Через несколько минут он подъехал на лодке к берегу. Марылька и Зося живо вскочили в нее, и лодка отчалила. Всю дорогу словоохотливый старик рассказывал что то своим спутницам, но они не слушали его. Марылька молчала, а Зося, затаивши дыхание, наслаждалась заранее, предвкушая скандал и расправу с хлопкой. Наконец лодка толкнулась о берег острова. Марылька и Зося выскочили и, приказавши старику ждать их возвращения, направились к хате.
Дверь в сени распахнулась с шумом; из маленькой дверки налево выглянули две женские головки, – одна молодая, другая старая, – и с подавленным криком скрылись опять. От пронырливой Зоей не укрылось это обстоятельство, но Марылька не заметила ничего. Она сильно толкнула дверь направо и, сделавши шаг, остановилась в Оксаниной комнате.
Испуганная раздавшимся в сенях шумом, Оксана стояла уже среди комнаты, побледневшая, решившаяся на все.
– Оксана?!
– Панна Елена?
Вырвался в одно и то же время крик изумления у обеих женщин, и обе замерли на своих местах. Несколько минут они стояли так друг против друга, не говоря ничего. Марылька впилась глазами в лицо дивчыны.
"А, так вот она, эта коханка, на которую променяли меня, Марыльку! Что ж, хороша, хороша! И кто бы мог подумать, что это простая хлопка, служанка Богдана?"
И злобное, завистливое, не терпящее равных себе чувство сжало сердце Марыльки. Она еще пристальнее стала всматриваться в лицо девушки, даже в каждую отдельную черту ее, проводя мысленно параллель между ею и собой. А Оксана действительно была хороша в эту минуту. Болезнь и горе наложили на ее лицо отпечаток какого то строгого благородства.
Бледная, похудевшая, с большими черными глазами, с рассыпавшимися надо лбом завитками черных как смоль волос, с решительно сжатыми тонкими черными бровями, она казалась величественною героиней.
"Да, хороша... – повторила про себя Марылька, не спуская глаз с Оксаны. – Но неужели же лучше меня? – И сердце ее боязливо екнуло. – Лучше меня? Нет, нет! – чуть не вскрикнула она вслух и гордо выпрямилась; щеки ее вспыхнули, глаза загорелись. – Подлая хлопка, глаза ее черны, волосы тоже, но разве есть у нее такая нежность и обаятельность, как во мне? О нет, – улыбнулась самодовольно Марылька, – только разврат привлек его сюда, а не красота, не красота!"
И, успокоившись в этой мысли, она сделала несколько шагов вперед.
– Ты здесь, каким образом? – обратилась она резко и высокомерно к Оксане.
– Ой, панно Елена, панно Елена! – вскрикнула Оксана и с рыданиями повалилась к ней в ноги.
Заливаясь слезами, прерывая на каждой фразе свою речь, она рассказала Марыльке, как ее похитили во время суботовского погрома, как она жила у Комаровского, как ее выманил обманом Чаплинский, как Ясинский вез ее, как начал обнимать, целовать и как она решилась лучше умереть, чем перенести позор; как здесь являлся к ней снова Чаплинский, целовал, уговаривал быть послушной и сказал, что вернется через неделю назад.
(Продовження на наступній сторінці)