– Як маму кохам, хоть пропадай! – горячился один мазур. – Выбрали такое место, что только с ведьмами танцевать, да и квита! За табором пески и солончаки.
– А впереди вода и паша, – заметил, загадочно улыбаясь, один из драгун.
– Ступай сам на то пойло, – огрызнулся мазур. – За окопы и носа не выткнешь, так и пронижут либо пулей, либо стрелой, Перун их забей!
– Да ты крикни Перуна на голову пана Чарнецкого. Это он вас завел в такое место.
– Ты, хлопе, про пана полковника дурно не говори! – прикрикнул мазур. – Уже испробовал один молодец его ласки, а ты еще и на кол угодишь!
– Посмотрим! – заскрежетал зубами драгун.
В это время недалеко за окопом раздались вдруг мушкетные выстрелы и начали пересыпаться трескучею гаммой. Среди собравшейся кучки засвистали, защелкали пули. Мазур повалился первым, за ним упало еще двое... еще и еще... Поднялось смятение; послышались стоны и крики. Уцелевшие люди бросились врассыпную к лагерю с воплями ужаса: "Атака! До зброи!" Но и там уже козацкие осы находили своих жертв и производили панику.
Ошеломленные неожиданною дерзостью хлопов, вельможные паны повыскакивали из своих палаток заспанные, полураздетые и начали метаться по лагерю, то хватая свое и чужое оружие, то крича на слуг, чтоб давали коней, то вопя в страхе: "До зброи!" Но не все потеряли рассудок, нашлись окуренные порохом, опытные в боях и с недрогнувшим сердцем начали приводить в боевой порядок войска; нашлись и пылкие удальцы, не пробовавшие еще боевого угара, которых эта нервная суматоха увлекала какою то жгучею утехой и наполняла радостным трепетом сердца. К последним относился и молодой полководец герой. Потоцкий и без того не спал почти целую ночь; он не принимал участия в панских пирах, а ходил по лагерю и наблюдал за производившимися при факелах работами. Когда же усилившийся дождь прекратил их, то он возвратился в свою палатку и долго не мог даже прилечь: кипучая натура его жаждала деятельности, боевой удали, сильных, могучих впечатлений, а вместо этого ему предложили томительное заключение в крепости и ожидание подмог. Все это возмущало и мучило нетерпеливого, рвущегося к славе героя и отгоняло сон от его очей. Только под утро он забылся в поэтических грезах, но и они не успокаивали его мятущихся порывов, а раздражали еще более фантазию какими то образами дивных прислужниц, облекавших его в белоснежные ткани и венчавших венком неувядаемой славы.
Когда поднялось смятение в лагере, Потоцкий уже был на коне и первый бросился к окопам, приказав трубить тревогу и сзывать к бою войска. Охваченный порывом огненной отваги, он горел нетерпением ринуться в битву со своими бессмертными гусарами и раздавить дерзких. К нему подскакал разъяренный Чарнецкий:
– Тысячи дяблов! Какая дерзость! О, это хамье, это быдло дорого мне за нее заплатит!
– Если бы только они все вышли в поле, – пламенел и восторгался Потоцкий, – мы бы их раздавили, разметали и с трубными звуками прошли бы по этим покрытым славою полям! Прикажите, полковник, готовиться к бою хоругвям, – обратился он к Чарнецкому, – я сам поведу их в атаку!
– О, ясновельможный гетман будет украшением нашего славного рыцарства! – воскликнул Чарнецкий. – Все будет готово, но сначала надо будет послать на рекогносцировку нашу легкую кавалерию!
– Двинуть все войска сразу, артиллерию вывести в поле, открыть непрерывный огонь; стремительностью и отвагой мы обратим в бегство врага, а тогда разгромим его табор!
– Погода для нас неблагоприятная, ясновельможный гетман, – вмешался в разговор подъехавший Шемберг, – в дождь и туман выходить в поле опасно, можно загрузить орудия и попасть в ловушку, в засаду.
– Такого дождя еще бояться? – изумился Потоцкий. – После этого я не знаю... да он и прошел... только небольшой туман!
Все оглянулись. Дождь едва едва моросил, совершенно затихая; волнующийся туман сгущался, приподымаясь от земли клубами, но небо не прояснялось.
– Дождь то хотя и утих, но только временно, – возразил Шемберг, – пожалуй, перед ливнем... а поле разгружено и теперь. По моему, – заговорил он решительно, – нашу конницу, легкую и тяжелую, выстроить здесь в боевой порядок, но не выводить за окопы; драгунов же спешить и расставить с мушкетами и копьями на валах, а против козацких застрельщиков выслать свою цепь.
– Да? – возмутился региментарь. – А самим стоять бездеятельно и любоваться, как наше славное рыцарство будет безнаказанно падать под градом хлопских пуль?
– Против застрельщиков высылать целую армию? – сдвинул плечами Шемберг.
– Застрельщики, вельможный пане, – вмешался Чарнецкий, – сами никогда не выступят: за ними, верно, стоят полки и готовятся к атаке.
– Или ждут, чтобы мы поймались на удочку и вышли в поле, – поправил Шемберг, – а потому и нам лучше выждать и высмотреть расположение их войск.
– Выждать? – прервал его презрительно молодой полководец. – На бога! Опять ждать и дождаться, пока не выскочат из тумана тысячи этих дяблов и полезут на наши окопы...
– О, они хуже дяблов, – подъехал в это время к Шембергу пан ротмистр, услыхав только последнюю фразу, – если уж полезут, то никакой сатана не остановит их; распорите козаку брюхо – он будет лезть; отрубите руки и ноги – будет лезть, снимите голову... – остановился ротмистр, почувствовав, что немного увлекся.
– А если и без голов лезут? – улыбнулся саркастически Чарнецкий.
– Пане полковник! Пшепрашам! – вспыхнул было ротмистр.
– То тем более, – продолжал Чарнецкий, – ясновельможный региментарь наш прав, что мы не должны допускать их к атаке, а, напротив, отразить дерзость.
– Совершенно верно, – возвысил голос Потоцкий и скомандовал повелительным голосом: – Легкая кавалерия за мной в поле! Драгуны и гусары быть готовыми к бою! Артиллерии выступить и открыть усиленный огонь!
– Будет все исполнено! – отсалютовал саблей Чарнецкий. – Но я бы просил от имени отца панского, нашего славного гетмана, не рисковать так страшно жизнью. Начальство над легкою кавалерией можно поручить кому нибудь другому, – неприятель еще не выяснен... могут быть случайности...
– За излишнюю храбрость сына не покраснеет отец, – бросил гордо Потоцкий и потом добавил: – А риску я не боюсь, опираясь на вашу доблесть, панове, известную ойчизне давно. Вы баловни славы; не ревнуйте же меня к ней, а позвольте хоть раз прикоснуться к ее сладким устам!
– Виват! – обнажили сабли собравшиеся начальники отрядов и с воинственными кликами помчались к своим частям.
Вскоре за окопами уже развевались разноцветные значки, и выстроенные в ряды кони нетерпеливо топтались на месте, закусывая удила. Потоцкий бесстрашно гарцевал впереди и воодушевлял всех своим огненным словом.
– Панове, витязи, любимцы Беллоны! Перед вами неприятель, которого вы всегда побеждали. Говорят, что он превышает нас численностью, тем лучше – больше потехи. Говорят, что эти хлопы бьются отважно – тем лучше: больше нам славы! Вперед же за венками! – взмахнул он блестящим клинком и вихрем помчался в ту сторону, откуда летели пули застрельщиков. За ним рванулась с места в карьер легкая кавалерия, хлопая хоругвями, шелестя значками, сверкая обнаженными саблями, шашками, ятаганами.
Козаки, заметив движение конницы, усилили пальбу; словно вспугнутое гнездо ос, зажужжали пули. Всадники стали пригибаться к луке, сваливаться на бок, падать, кони заметались, расстраивая стройность рядов.
Но вот наконец и козаки: за кустами, за камнями, за пригорками лежат, перескакивают, прячутся. Кавалеристы припустили лошадей; козаки, давши залп, пустились бежать назад. Но не уйти им от быстрых коней, от острой стали: вот покатился один с разрубленною головой, вот угодил другой на копье, как галушка на спицу, вот схватился третий, распорол лошади брюхо, свалил ее и поляка, но впилась ему в грудь стрела, и он упал плашмя под копыта мчащихся коней.
С победными криками рассеялись веером по полю герои, преследуя в одиночку убегавших козаков. Напрасно кричал ротмистр: "До лавы!", желая восстановить порядок и прекратить преследование целыми кучами одиночных людей, – борьба была так легка, победоносная травля так увлекательна, что ей поддался даже юный и пылкий герой, вкушавший впервые опьяняющую прелесть победы. Вдруг из ложбины, застланной полосами порохового дыма, раздался оглушительный треск; целая линия вспыхнувших огоньков обозначила густую, твердо стоявшую массу – мощное каре козацкой пехоты. Шарахнулись кони, взвились на дыбы и отпрянули сразу назад, роняя славных всадников, наскакивая друг на друга и опрокидываясь в предсмертных конвульсиях. Поднялось смятение.
– На бога, панове! – вопил побледневший Потоцкий. – Вперед! В атаку! За мной!
– Стой! Стройся! – кричал в другом месте зычным голосом ротмистр. – Куда вы, трусы? Они отступают!..
И это было верно: рейстровики действительно подались назад. За ротмистром неслись и другие начальники хоругвей, перенимая бросившихся было наутек коронных татар и козаков.
LXI
(Продовження на наступній сторінці)