– Его величество, – продолжал Радзиевский, – крайне огорчен происходящими в Украйне смутами, а еще более военными приготовлениями, о которых дошел слух до него. Он надеется, что все это можно уладить мирно, без пролития крови, и шлет пану коронному гетману и всему вельможному панству свое письмо, – передал он Потоцкому большой пакет, украшенный тяжелою королевскою печатью, и другой, поменьше, с печатью коронного канцлера.
Потоцкий принял письма от Радзиевского и, передавши их своему секретарю, приказал читать. Секретарь сорвал королевскую печать и, развернувши большой пергаментный лист, начал читать письмо. Все приподнялись с почтением.
Письмо короля было переполнено огорчением по поводу неприязненных действий, возбужденных гетманами и панами против украинцев. "Мы уверены, – стояло в письме, – что собрание запорожцев в Сечи устроено с целью сделать нападение на татар". Он советовал гетманам предоставить козакам поплавать по морю, а если и есть где какие либо вспышки, то просил нарядить следствие над козацкими комиссарами и теми панами, что раздражили народ.
Радзиевский обвел взглядом все собрание; паны сидели угрюмые и молчаливые; по их сумрачным лицам легко можно было заключить, какое впечатление производило на них послание короля.
– Гм! Чересчур откровенно! – процедил сквозь зубы Потоцкий.
– Подтверждается то, что предполагалось, – заметил злобно Чарнецкий.
Главным зачинщиком всех бедствий король называл Конецпольского, допустившего в своем старостве такой возмутительный поступок против доблестного пана писаря, который не раз доказывал свою искреннюю преданность отчизне.
Чтец окончил. В зале царило гробовое молчание.
– Еще одно? – спросил сухо Потоцкий.
– От его милости пана коронного канцлера, – ответил секретарь.
– Га! – ударил рукой по ручке кресла Чарнецкий. – Любопытно знать, что еще пропоет нам эта старая лисица!
– Читай! – скомандовал Потоцкий.
Письмо Оссолинского было переполнено все теми же увещеваниями. Неприязненный шум пробежал по комнате, лишь только чтец прочел первые строки: "Я вполне убежден, – кончал канцлер, – что вы пугаетесь призрака: ополчение запорожцев на Днепре предпринимается с целью нападения на татар".
– Ха ха! – вскрикнул громко Чарнецкий, не давая чтецу даже окончить письма. – Пану коронному канцлеру, что сидит в Варшаве, лучше известны намерения запорожцев, чем нам, которым всю жизнь приходится сторожить их здесь, над Днепром! Странно! Хотелось бы узнать, откуда он получает такие откровения?
– Известно откуда! Быть может, из самой Сечи! – пропыхтел пан Опацкий.
– Пан коронный канцлер – теплейший приятель этих негодяев, – заметил иронически молодой шляхтич из местных вельмож, – не он ли прикладывал печати к тем знаменитым привилеям?
– Лисица! Изменник! Надо еще вывести его поступки на чистую воду! – раздались среди панов гневные возгласы.
L
– Панове! – воскликнул Потоцкий; его крикливый голос звучал теперь от едва сдерживаемого гнева еще неприятнее и резче. – Хотя его королевское величество и оказывает какое то непонятное и обидное для всех нас расположение к этому подлому и мятежному народу и к пресловутому "доблестному писарю", – обратился он к Радзиевскому, – но я не могу уяснить себе, чего же собственно желает от нас король? Желает ли он, чтобы мы все отправились на Сечь просить милостивого прощения у "доблестного писаря" или чтобы, послушавшись уверений пана коронного канцлера, сидели здесь бездеятельно и ждали, покуда пан писарь не придет сюда со своею шайкой и не заберет нас всех, как баранов?
– Ловко придумано! Ха ха! Это для того, чтобы мы не пугались призраков! – заколыхался в своем кресле пан Опацкий.
– Это оскорбление шляхетства! – раздались то здесь, то там возгласы среди панов.
– Его величество король не предполагал ничего подобного в своих словах: он просто думает, что опасения панства относительно козацкого движения преувеличены, – произнес спокойно и твердо Радзиевский. – В верности же и преданности Хмельницкого его величество имел сам много случаев убедиться, поэтому и уверен в том, что если Хмельницкий в минуту гнева и высказывал какие либо предосудительные мысли, то они были вызваны исключительно раздражением против сейма, постановившего такое несправедливое решение в деле его с подстаростой Чаплинским.
– Да, да, – заметил Остророг, высокий и худой шляхтич с голубыми близорукими глазами и несмелыми, неловкими движениями, обличавшими в нем человека, редко бывавшего в обществе. – Жалоба пана Хмельницкого в сейме была совершенно справедлива, так сказать, вполне законна...
– Но сейм отвергнул ее! – перебил его раздраженно Чарнецкий.
– Сейм состоял из нас!
– Решения сейма священны и непоколебимы, – произнес гордо и самоуверенно Потоцкий, – они не изменяются нами и для уродзонных шляхтичей! Но если бы даже этот изменник заслуживал прощения, то не желает ли и его величество, чтобы мы теперь переменили решение сейма и дискредитировали для этого хлопа перед всей Польшей свою власть и свой закон?
– Что ж, – пропыхтел толстый пан Опацкий, – допустим даже, что этот писарь и потерпел несправедливость, это еще не давало ему права подымать мятежа. У него оставался рыцарский суд с Чаплинским!
– Да что там! Ну, будет! Довольно!.. Это позор для шляхетства! – перебили его шумные крики панства. – Позор! Ганеба! Не будет этого вовеки!
– Этого и не желает король, – продолжал также спокойно Радзиевский, – он только не понимает, зачем посылали за Хмельницким вооруженную погоню, зачем его приговорила к смертной казни?
– Погоню за ним мы с тем и посылали, чтобы вернуть его назад. Но ведь пан посол, верно, знает, чем кончилась эта экспедиция и многие ли из пятисот душ, посланных нами, вернулись назад{309}. Впрочем, не знаю, – говорил язвительно Потоцкий, покусывая свои тонкие губы, причем правая нога его беспрерывно вздрагивала, – быть может, по мнению его величества, и это должно быть отнесено к мирным действиям?
– Кто б захотел вернуться, имея над своею головой смертный приговор? Если бы ему было объявлено прощение, то, без сомнения, он вернулся б назад, и не было бы повода к этим смутам, которые затеваются теперь.
– Ха ха ха! – разразился Потоцкий дерзким насмешливым хохотом, отбрасывая голову назад. – Пусть пан посол простит мне, но, клянусь святейшим папой, это даже забавно. Изменник, предатель, иуда – и король желает, чтобы ему опубликовали прощение! Не понимаю, почему это наияснейший король так благоволит к атому изменнику, когда кругом есть столько верных слуг отчизны?
Глухой шум едва сдерживаемого гнева пробежал по зале.
– Быть может, наияснейший король связан с паном писарем какими нибудь особыми узами благодарности, – продолжал язвительно Потоцкий, – но так как они, к несчастью; неизвестны нам, то мы и можем поступать только сообразно с своей честью и властью, вверенной нам отчизной, то есть охранять ее от предательства и измены!
– Верно, верно! Слава пану гетману! – забряцали кругом сабли. – Смерть предателям отчизны!
– Но, позволю себе заметить, – возвысил голос Радзиевский, – король не стал бы возражать против приговора пана коронного гетмана, если бы была доказана измена Хмельницкого. Обвинение же основывается на доносе одного лица, заведомого врага Хмельницкого. В письмах, которые прислал пан писарь к королю, он клянется...
– Ну, клятвам то теперь, пане посол, доверять не следует! – шумно перебил Радзиевского Чарнецкий, поворачиваясь в своем кресле. – Когда и высокопоставленные особы не считают нужным соблюдать свои клятвы, то чего ж можно ожидать от презренного хлопа?
– Верно! Верно! – раздалось среди панов.
– И мы получили от Хмельницкого немало писем, но странно было бы доверять им, тем более, что относительно его измены, – подчеркнул Потоцкий, – у нас есть более осязательные доказательства, чем донос Пешты! Полковник Кречовский, – забросил он голову, – что можешь ты сказать на этот счет?
– К сожалению моему, – ответил, вставая, Кречовский, – я должен признаться, что сам был на этом пиру, так как Хмельницкий был мне приятелем и кумом, но, несмотря на это, я не могу не сознаться в том, что бегство его на Запорожье было принято далеко не с мирными целями. Он уговаривал многих старшин следовать за собой, но я не согласился и предпочел лучше пойти ему навстречу.
К словам полковника Кречовского присоединился Барабань
– Хмельницкий хитер и умен, как бес, – заговорил он, – когда ему захочется обмануть, то он обманет не только короля, но и самого сатану! Примером его хитрости, к стыду моему, могу служить я сам! О, доверять ему нельзя ни в одном слове! Тем более что в том дерзком письме, которое он мне прислал из Запорожья, он и не думает скрывать своих намерений.
(Продовження на наступній сторінці)