Значные козаки, зная запальчивость своих собратьев и безумную страсть их ко всякому отчаянному предприятию, смутились несколько этим настроением, так как оно могло повредить их интересам, и начали сбивать толпу на другое.
– Оно бы хорошо, – стал возражать Сулима, – да ведь мир у нас со всеми соседями... татар зацепать не след, а своих и подавно.
– Кто же это своих будет трогать? – уставился Кривонос на Сулиму. – Только пан, может быть, и ляхов считает своими?
– Конечно! Как же! – отозвались Морозенко и Чарнота. – Этих католиков за родных братьев, верно, считает!
– Стойте, – поднял руку Тетеря, чтоб остановить возраставший ропот, – да для чего бусурманы на свете?
– Чтоб бить и добру учить! – заорали в одном углу, а в другом засмеялись.
– Да ведь и Богдан передавал, чтоб воздержались пока, – попробовал было еще опереться на его авторитет Сулима.
– Передавал, передавал! – подхватили и другие значные.
– Эх, что там передавал! – раздражительно крикнул Кривонос. – Наслушались уже, будет!
– Позвольте речь держать! – вскарабкался было на бочку Тетеря.
Но Кривонос перебил его:
– Не нужно! Разумнее не скажешь! В поход так в поход!
– В поход! – уже заревели кругом. – Веди нас в поход!
Тетеря побагровел от восторга.
– На неверу, на турка! – поднял он высоко шапку.
– Нет, не турка! – завопил, потрясая кулаками, Кривонос. – Что, братцы, турок? Нам от него мало обиды; сидит себе за морем да чихирь пьет... А вот свои собаки хуже невер, вот как этот иуда – Ярема!.. Что он там творит, так чуб догоры лезет!.. Вот этого волка заструнчить – святое дело! Да и поживиться то будет чем.
– На Ярему! На ляхов! – завопили неистово Морозенко и Чарнота.
Многие отозвались сочувственно на этот крик. Но в другом конце крикнули:
– На бусурман! На неверу!
Значительная часть публики поддержала и этих.
Тетеря, испугавшись, чтоб не выскользнуло из его рук главенство, попробовал оттянуть решение этого вопроса до более удобной минуты.
– Панове! Товарищи! Братья! – закричал он, натуживаясь до хрипоты, и замахал руками, желая осадить поднявшийся шум. – Куда идти – мы решим потом, – напрягал он голос и багровел от натуги, – довольно и того, что решили: в поход! А перед походом ведь нужно выпить... Так вот и выпьем за счастье. Я угощаю всех!
– Вот дело так дело! Ловко! Голова! – загалдели все единодушно и начали швырять шапки вверх.
– Гей, Настя, – обратился Тетеря к стоявшей тут же и все еще дрожавшей от страха шинкарке, – тащи сюда и оковитой, и меду, и пива, чтобы по горло было! За все я плачу!
– Ох, расходился, сокол мой ясный! – обрадовалась она наконец такому счастливому исходу. – Только чтоб уже без свары.
– Не будет больше, не бойся... Сабля помирила. А вот если взойдет моя звезда, – обнял он ее и наклонился к самому уху, – так тогда вспомнит гетман Тетеря Настю Боровую.
– О? Дай тебе боже! – поцеловала его звонко Настя.
– Тс! – зажал он ей рот. – Тащи ка все, что есть у тебя.
Но повторять приказание было не нужно: дивчата уже
по первому слову Тетери начали сносить сюда все хмельное и все съестное. Началось великое, широкое пированье. Зазвенели ковши, полилась рекой оковитая, потекли черною смолой меды, запенилось пиво... Зарумянились лица, развязались языки, и потянулись к объятиям руки. Поднялся шум, гам, перемешанный с выкриками, возгласами, пересыпанный хохотом... Осушались ковши за успех предприятия, за веру, за благочестие, на погибель врагов, и за разумную голову – за Тетерю, а в некоторых кучках кричали даже:
– За нового кошевого!
Взволнованный и разгоряченный Тетеря только обнимался со всеми и пил за всех.
– Эй, гулять так гулять! – кричал он. – Чтоб и небу было душно! Музыку сюда! Плясать давай, чтоб и корчма развалилась.
– Плясать так плясать! – подхватили одни.
– Песен! – крикнули другие. – Жарь, бандура!
Рассыпались аккорды, зарокотали басы, зазвенели приструнки, и разлилась удалая песня:
Ой бре, море, бре!
Хвиля гра, реве –
Злотом одбиває,
Чаєчку гойдає...
Гей, напруж весло.
Хвилю бий на скло;
Ген байдак синіє –
Серце молодіє!
Мріється й чалма,
Ех, вогню чортма...
Люлька гасне в роті –
Видно, буть роботі!
– Эх, козаки мои родные, орлы мои славные, – распалилась Настя, – давайте ка и я вам песню спою!
– Валяй, валяй! – подбодрили ее весело все.
И Настя запела звонким, сочным голосом, запела, заговорила, и каждый звук ее песни задрожал зноем страсти, огнем лобзаний и ласк:
Спать мені не хочеться,
I сон мене не бере,
Що нікому пригорнути
Молодую мене, –
Нехай мене той голубить,
А хто вірно мене любить,
Нехай мене той кохає,
Хто кохання в серці має...
Ох, ох, ох, ох!
Хто кохання в серці має!
И все подхватили дружно:
Ох, ох, ох, ох!
Хто кохання в серці має!
С каждым новым куплетом наддавала Настя больше и больше огня, с каждым куплетом воспламенялись больше и больше слушатели, наконец, не выдержал какой то козак и начал душить Настю в объятиях.
– Зверь девка! Зверь! – приговаривал он шепотом. А другие еще подзадоривали. – Так ее, шельму! Так анафему!..
Настя только кричала и отбивалась.
– Гей, до танцев! Подковками! Жарь, музыка! – скомандовал кто то.
Бандура зазвонила громко, козаки подхватили:
Коли б таки або сяк, або так,
Коли б таки за порозький козак...
А дивчата пели:
Коли б таки молодий, молодий,
Хоч по хаті б поводив, поводив!
Настя же, вырвавшись из объятий, додала еще:
Страх мені не хочеться
З старим дідом морочиться!.. –
и закружилась, зацокала подковками.
Все понеслось за ней в бешеном танце; вздрагивали могучие плечи, сгибались и стройные и грузные станы, подбоченивались руки, вскидывались ноги, извивались змеями чуприны, разлетались чубы; и молодые, и старые головы, разгоряченные вином и задористою песней, в каком то диком опьянении предавались безумному веселью, забывая все на свете, не помня даже самих себя, не сознавая, что через минуту может налететь лихо – и занемеет перед ним разгул, и превратится безмятежный хохот в тяжелый болезненный стон, в вопли... Но тем человек и счастлив, что не знает, не ведает грядущей минуты...
XLVI
Бешеный танец захватывал то одну, то другую пару и наконец увлек почти всех... Закружились, заметались чубатые головы, опьяненные бесшабашным, диким весельем, и среди гиков да криков не заметили нового посетителя, остановившегося у столба и залюбовавшегося картиной широкого, низового разгула. Вошедший гость был статен, красив и дышал молодою удалью; щегольской и богатый костюм его был мокрехонек; с темно синих бархатных шаровар, с бахромы шалевого пояса, с золотом расшитых вылетов сбегала ручьями вода.
Наконец Чарнота, несясь присядкой, наткнулся на стоявшего приезжего и покатился кубарем.
– Какой там черт на дороге стоит? Повылезли буркалы, что ли?
– Дарма что упал! Почеши спину, да и валяй сызнова! – подбодрил упавшего витязь.
Взглянул козак на советчика, как обожженный схватился на ноги и кинулся к нему с распростертыми объятиями.
– Богун! Побратыме любый!
– Он самый! – обнял его горячо гость.
– Богун! Богун прибыл к нам, братья! – замахал Чарнота рукой.
– Богун, Богун, братцы, Богун! – раздались в разных концах восторженные возгласы, и толпа, бросивши танцы, окружила прибывшего козака.
– И правда, он! Вот радость так радость! – потянулись к нему жилистые, железные руки и длинные, развевавшиеся усы.
– Здорово, Кнур! Всего доброго, Бугай! Как поживаешь, идол? – обнимал своих друзей, то по очереди, то разом двух трех, Богун.
– Да откуда тебя принес сатана, голубе мой? – целовал его до засосу Сулима.
– Прямехонько из Днепра.
– Как из Днепра? – развел руками Сулима.
– У русалок в гостях был, что ли? – засмеялись запорожцы.
– Чуть чуть было не попал к кралям на пир! – тряхнул витязь кудрявою чуприной.
– Да он взаправду как хлюща, – подбросил бандурист Богуну вверх вылеты и обдал холодными брызгами соседей.
– Глядите, братцы, да ведь он переплыл, верно, Днепр? – подошел к Богуну богатырь.
– Кривонос! Батько! – бросился к нему козак. – Вот счастье, что застал здесь наиславнейшее лыцарство!
– Дружище! Брат родной! – тряс его за плечи Кривонос. – Переплыл ведь, а?
– Да что же? Дождешься у вас паромщиков? Перепились и лежат, как кабаны! Насилу уже я их растолкал на этом берегу.
– Так, так! Чисто кабаны, – кивнул головой улыбающийся блаженно Сулима; пот струями катился по его лбу, щекам и усам, но он не обращал на него никакого внимания, не смахивал даже рукавом.
(Продовження на наступній сторінці)