Тихо и бесшумно поднялись два горожанина и отворили низенькую дверь, находившуюся за столом, вошли в маленькую келийку и с трудом вынесли оттуда кованый железом сундучок, который и поставили перед старшими братчиками. Пан Крамарь снял с своей шеи длинный железный ключ и передал его Балыке. Балыка отпер им хитрый замок и вынул желтую пергаментную бумагу с огромною восковою печатью, висевшею на шелковом шнурке, и, передавши ее своему соседу направо, произнес:
– Брат вытрикуш, читай устав наш братский, утвержденный патриархом Феофаном, чтобы ведомо было всем и каждому, в чем клянемся мы друг другу и на чем стоим.
* Вытрикушами назывались двое из братьев, избранные для надзора за порядком и благолепием в церкви; они ходили с кружкою, раздавали братчикам свечи, прятали святые книги, сосуды, одежды и пр. (Примечание автора).
Брат вытрикуш встал и развернул длинный лист. Старшие братчики опустились. Один Богдан стоял посреди комнаты. Все занемело кругом.
– Во имя отца, и сына, и святого духа, – начал громко и внятно брат вытрикуш. – Послание к коринфянам, глава VI. "Вы бо есте церкви бога жива, яко же рече бог: аз вселюся в них, и похожду, и буду им бог, и тии будут ми людие", – глаголет господь вседержитель.
Предмова ко всем благоверным всякого возраста и сана православным людям. Возлюбленная, возлюбим друг друга, яко любы от бога есть, и всяк, любяй от бога, рожден есть и разумеет бога, а не любяй – не позна бога. Иде же аще любовь оставится, все вкупе расторгнутся, без нее бо не едино дарование состоится. Не именем бо и крещением христианство наше совершается, но братолюбием, зане и глаголет нам господь: "Идеже есте два или трие во имя мое, ту есмь посреди вас"{285}.
В большой светлице было так тихо, словно наполнявшие ее люди замерли и онемели. Голос брата вытрикуша звучал ясно и сильно в глубокой тишине, и, слушая эти теплые слова, Богдан вспоминал невольно роскошные и разнузданные сеймовые собрания, полные кичливости, эгоизма и презрения. О, как не похожи они были на эту тихую и любовную братскую беседу! Правда, перед блеском и пышностью сеймового зала большая светлица, со старательно запертыми окнами и дверьми, казалась угрюмой и мрачной; правда, не звучали здесь гордые, полные надменности орации и споры панства, а слышалось только тихое, простое слово, полное смирения и любви; правда, и согнутые темные фигуры горожан казались бы и жалкими, и смешными перед залитыми золотом и каменьями пышно вельможными панами, но в этом собрании темных, гонимых людей чувствовалось что то такое трогательное и сильное, что переполняло всю наболевшую душу Богдана теплою и радостною волной. Он чувствовал, что все эти теряющиеся там во мраке лица, изнуренные томительною жизнью и непосильною борьбой, близки ему, что все они истинные братья, что все они борются вместе за одно дело, великое и святое, как и эти простые глубокие слова... Там пышные цветы вянут и упадают с усыхающих ветвей могучего дерева, а здесь, в неизвестной глубине, темные и невзрачные корни ведут упорную непрестанную работу, высылая на поверхность земли молодые побеги, полные новой жизни и силы... И вместе с этим сознанием новая радостная уверенность наполняла его существо, и мысли о гнусной измене Елены, и жажда мести, и злоба уплывали куда то далеко далеко, а глаза застилал тихий, теплый туман...
Между тем брат вытрикуш читал дальше:
– "Возглаголем же сия первое утешение о скорбях и напастях наших: радуйтеся, яко же и Спас рече: "Блаженни изгнанные правды ради, яко тех есть царствие небесное! Ниже малодушествуйте, яко ныне вам вне града молитвы деяти, но веселитеся, зане и Христос вне града распят бысть и спасение содея!"
Богдан взглянул кругом: утешение, звучавшее в этих словах, оживляло всех братьев, как небесная роса оживляет никнущие к земле, умирающие цветы. Выцветшие глаза Балыки глядели вперед с каким то умилением и надеждой, а седая голова его тихо покачивалась, словно снова переживала все эти долгие, тягостные дни.
Прочтя вступление, брат вытрикуш перешел к артикулам. Он прочел о порядке принятия в братство, о порядке избрания старших братчиков и других должностных лиц, об обязанностях их, которые должны быть строго хранимы для того, чтобы "чрез нестаранне и оспалость их зныщенная и опустошенная церква божия не терпила". О том, как должны держать себя братья на сходках "порожных и непотребных розмов не мовыты, а тильки радыты о церкви божий и о выкованню своего духовного и чтоб наука всякая христианским детям была". О том, как братчики должны хранить в глубокой тайне содержания братских бесед. Об обязанностях их заботиться и призревать бедных и бездомных, коим негде голову преклонить, об устройстве для них братских обедов и подаянии им денежной помощи. Об обязанности их общей заботиться, о церкви божией и пастырях ее, охранять и беречь ее как зеницу ока. Дальше говорилось об отношениях братьев между собой, о том, что они должны любить друг друга не только позверховно, но всем сердцем и душой, не ставя себя один выше другого.
Далее всем вменялись любовь, смирение, верность и милосердие: "Чтобы все братия милосердия были зерцалом и прикладом всему христианству побожных учеников".
– "Глаголет бо священное писание, – заключил торжественно брат вытрикуш, – да просветится свет ваш перед человеки, да, видевше ваша добрая дела, прославят отца вашего, иже есть на небесех".
– Теперь, брате, ты слышал наши артикулы, – обратился к Богдану Крамарь, – отвечай же нам по чистой и нелицеприятной совести: согласен ли ты покоряться им во всем? "Яко лучше есть не обещатися, нежели, обещавшися, не исполнити".
– Саблей моей клянусь исполнить все свято и непорушно! – вскрикнул горячо Богдан.
– Добре, – заключил брат Крамарь, – клянися ж нам в том не саблею, а святым крестом! – и, вынувши из братской скрыньки темный серебряный крест простой и грубой работы, поднял его с благоговением над головой. Перед Богданом поставили небольшой аналой, на котором лежало евангелие, сверх него положили обветшавшую грамоту; подле аналоя стали с двух сторон братья вытрикуши с высокими зелеными свечами в руках. Все встали; Богдан поднял два пальца.
– Во имя отца, и сына, и святого духа, – начал он громко и уверенно, – я, раб божий, Зиновий Богдан{286}, приступаю до сего святого церковного братства и обещаюсь богу, в троице единому, и всему братству всею душою моею, чистым же и целым умыслом моим, быти в братстве сем, не отступаючи до последнего часа моего...
Дальше шел целый ряд страшных клятв, в случае измены брату. "Да буду и по смерти не разрешен, яко преступник закона божия, от нее же спаси и сохрани мя, Христе боже!" – окончил Богдан.
– Аминь! – заключил торжественно Крамарь. – Отныне ты брат наш и телом, и душою...{287} Не ищи же в беде ни у кого защиты, токмо у братьев своих, и верь, что они положат за тебя и душу свою! – и Крамарь порывисто заключил Богдана в свои объятия.
– Витаю тебя всем сердцем, брат мой, – подошел к Богдану Балыка, и Богдан увидел, как старческие глаза его блестели тихою радостью, – всем сердцем, всем сердцем, – повторял он, обнимая Богдана, – да единомыслием исповемы.
– Братчики милые, – обратился Крамарь к собранию, – витайте же и вы нового брата.
Давно жданное слово словно сбросило оковы со всего собрания. Шумная толпа окружила Богдана. Горячие руки пожимали его руку, принимали в объятия; добрые постаревшие и молодые лица, воодушевленные пробудившеюся энергией, радостно заглядывали ему в глаза. "Будь здоров, брате, милый, ласковый брате!" – слышал он отовсюду и, куда ни оборачивался, всюду видел радостные, оживленные глаза.
XXX
Долго продолжалась дружественная братская беседа; наконец брат Крамарь ударил молотком.
– Постойте, панове братья, – обратился он ко всем, – нашему новому брату надлежит исполнить еще одну повинность, о которой знаете вы все. Брате Богдане, при вступлении в наше братство каждый брат офирует до братской скрыньки двенадцать грошей, кто же хочет дать больше – может, только с доброй воли своей.
Богдан вынул из пояса толстый сверточок и высыпал на стол двенадцать червонцев.
– Благодарим тебя от всего братства, – поклонились разом старшие братья. – Брат вытрикуш, – обратился Крамарь к своему соседу, – подай новому брату "Упис" и каламарь (чернильницу).
Перед Богданом положили на столе "Упис". Богдан перевернул толстые пожелтевшие листья и подписал под длинным рядом подписей крупным витиеватым почерком: "Прилучылемся до милого братства Богоявленского киевского рукою и душою. Богдан Хмельницкий, писар его милости войска королевского, рука власна".
– Хвала, хвала, хвала! – зашумели кругом голоса.
– Панове братья, – обратился Богдан к Крамарю и Балыке, когда поднявшийся шум немного умолк, – дозволите ль молвить мне слово?
– Говори, говори! – возгласили разом и Крамарь, и Балыка.
(Продовження на наступній сторінці)