Несмотря на то, что не все узорные ставни в будынке были открыты, на дворе уже кипела полная жизнь: высокий журавель у колодца скрипел беспрестанно и резко, то подымаясь, то опускаясь над срубом; у корыта толпились лошади и скот; дивчата шныряли из погреба в кухню и из кухни в комору. Смуглый молодой козак с черными как смоль волосами гонял на корде коня. В воздухе стоял бодрый гам, пересыпаемый легкими утренними перебранками баб.
К воротам подъехал какой то верховой и, войдя без коня во двор, начал шушукаться с одной из молодычек. Молодычка побежала и вскоре вызвала к нему за ворота молоденькую служанку с лукавым, плутоватым лицом. По ее кокетливому шляхетскому костюму ее можно было бы признать за настоящую панну, только манеры выдавали ее. Приезжий переговорил о чем то с служницей тихо и торопливо и, получив от нее несколько таких же торопливых ответов, сунул ей в руки какую то бумагу и сверток и быстро вскочил на коня.
В большой светлице будынка сидели, придвинувшись поближе к окну, две молоденькие девушки; в руках у них были рушныки, на которых они вышивали тонкие, прозрачные мережки. Но казалось, работа не очень то занимала дивчат, так как они то и дело складывали ее на коленях и принимались серьезно и с тревогой болтать о чем то полушепотом, посматривая на входную дверь. На вид им нельзя было дать более шестнадцати семнадцати лет. Одна из них, которая казалась немного моложе, была чрезвычайно нежна и тонка. Светло русые пушистые волосы ее были сплетены в длинную косу; тонкие черты лица имели в себе что то панское, и все личико ее, хотя и бледное, было чрезвычайно привлекательно. Другая же смотрела настоящею степною красавицей. Черные волосы ее рассыпались непослушными завитками надо лбом и спускались тяжелою косой по спине; на смуглом личике пробивался густой румянец; тонкие, словно выведенные шнурком, брови так и впились над большими карими глазами, и задумчивыми, и ласковыми, и игривыми, а при каждой улыбке из за ярких губ дивчыны выглядывали два ряда зубов, таких мелких и блестящих, словно зубы молодого мышонка.
– Слушай, Оксана, как ты думаешь, отчего это тато, как вернулся с охоты вот уже неделя, хмара хмарою ходит, даже дома не сидит, все больше на пасеке? – допытывалась молодая светловолосая девушка, уставившись своими ясными, подернутыми грустью глазами на подругу.
– Может, случай какой? От Ганджи я слыхала, рассказывал, что на пане шапку пулею пробило.
– Ой лелечки! – всплеснула руками первая. – Спаси нас, матерь божия! За что ж они так на тата?.. И чего ездить туда, где люди такие недобрые, такие злые? – прижалась она к плечу Оксаны.
– Катруся, голубочка, уже и слезы! – обнимала и целовала Катрю Оксана. – Бог миловал, ну, и будь рада. А может, то и брехня! Скажи мне лучше, отчего это панна Елена тоже с неделю уже сама не своя, словно вчерашнего дня ищет, а завтрашний потеряла?
– А что ж? Верно, встревожилась за тата, – ведь он же ей благодетель.
– Ой, не такая она, чтобы благодеяния долго помнила, – покачала головой Оксана, – бегают глаза у ней, крутит она и что не скажет, то неспроста.
– Ты несправедлива к ней, Оксаночка, – горячо вступилась за свою названную сестру Катря, – ты ее недолюбливаешь... Я знаю за что, и ты права. Но к тату и к нам Елена очень добра и ласкова.
– Да, чтобы все на польский лад переделать! – буркнула Оксана и начала что то распарывать в шитье.
– Не на польский, а на эдукованный лад, – сверкнула глазами Катря. – Елена смотрит и за Оленкой, и за меньшими братьями, чтоб и одеты были как след, чтоб и расчесаны были гарно, чтоб и поклониться умели и заговорить когда и как знали.
– Да разве их при Ганне не мыли, не чесали, не одевали? – даже возмутилась Оксана.
– Мыли, кто говорит, только тогда обращали внимание, чтобы дети были чисты и сыты, а Елена старается еще, чтобы дети были красиво одеты и зачесаны и чтобы умели поводыться. Вот и мне, спасибо ей, Елена много много показала всякой всячины и многому научила... А Андрий? Прежде ведь был таким волчонком, что и в хату, когда чужой человек, ни за что не войдет, а теперь стал такой милый и смелый... А Юрко и не отходит от нее, так ее любит. А сколько она видела на свете всяких чудес! В каких дворцах, в каких пышнотах бывала, начнет рассказывать – сказка сказкой, а все бы слушала! Да и ты, и бабы дивились не раз ее россказням!
– Все она брешет... она чары знает... – отвернулась Оксана.
– То наговоры, Оксанка, а Елена добрая, хоть и хитрая... Как у нас в светлице хорошо убрала! Сколько повыдумывала нового, просто любо!
– Да, нового! – раздражалась Оксана. – Ни дид, ни Ганджа уже не обедают вместе с нами.
– Так они сами не захотели! – возразила наивно Катря.
– Сами?.. Так им под носом пхекала, что, конечно, плюнули! А из нищих или кобзарей если кто придет? Хорошо, коли пан дома, привитает, а если пана нет, так их сейчас спровадят, бабуся украдкой разве накормит. А с бабой как она? Да еще не так она, как ее варшавское дитятко Зося... Э, что и толковать!
– Может быть, – смущалась все больше Катря, – к другим, а вот к нам и к тату... Она часто и гуляла с ним, и утешала его, чтобы тато не журился.
– Да, послушала б ты няню или Матрону булочницу, много и я не разберу, а ты и подавно, а говорят нехорошо... Она лукавая и скверная.
– Не говори так, Оксана, мне все таки жалко ее; она одна, сирота, нас жалеет, да вот целую неделю тужит о чем то...
Оксана нахмурилась и начала усердно вышивать. Долго сидела Катря, задумавшись, затем она взглянула на свою подругу и ей захотелось загладить причиненную ей досаду.
– Ну, не дуйся ж, Оксана, – обвила она ее шею руками, – а когда ты ждешь Олексу?
– Не знаю, – ответила та, покрывшись вдруг при названном имени густым румянцем и склоняясь еще ниже над работой, – передавал, что скоро, может, освободится, тогда непременно приедет сюда.
– Надолго?
– Не знаю и того, – вздохнула Оксана. – Только где ж ты видела, чтобы из Запорожья надолго отпускали?
– А ты уже очень соскучилась за ним? – усмехнулась лукаво Катруся.
Но на предательский вопрос последовал в ответ только подавленный вздох, и головка молодой дивчыны наклонилась еще ниже над работой.
– Ну, ну, будет печалиться! – закричала весело Катря, бросая уже совершенно в сторону работу и садясь на лавку рядом с подругой. – Будет, говорю тебе, слышишь? – обхватила она ее шею руками и насильно притянула к себе.
Оксана ничего не ответила и только крепко зажмурила глаза.
– А очень ты его любишь, Оксана?
– Ох, Катрусю! – вздохнула дивчына, прижимаясь к ее груди и обвивая шею подруги руками, – так люблю, что и сказать не могу!
В это время шумно распахнулась дверь, и в ней появился сияющий радостью и здоровьем мальчик лет тринадцати; через плечо у него висело два зайца.
– А что, затравил, затравил! – крикнул он весело, весь запыхавшись от ходьбы и волнения. – Гляньте ка, – сбросил он их на пол.
– У, какие здоровые, – подбежала Оксана, – как кабаны!
– Возьми их, Андрийко, – отозвалась смущенная Катря, – ишь накровавил... И что они тебе сделали?
– Капусту вон за пасекой выгрызли, – потирал руки и любовался своей добычей Андрийко.
– Где ты их подцепил? – волновалась Оксана.
– А тут же, за капустой, в левадке... Тимко пошел к ковалю коней ковать, а я пошел с сагайдаком на леваду... Росяно – страх!.. Вот я и пошел, а за мной и увяжись Джурай да Хапай... молодые еще... Тимко их недолюбливает, а я...
– Славные, славные цуцки! – оживлялась все больше Оксана. – Ты увидишь, Андрийко, что они и Знайду, и Буруна за пояс заткнут...
– Заткнут, заткнут, – воодушевлялся хлопец, – слухай же: пошел я по капусте, сбиваю головки... Вдруг – куцый! Я второпях пустил стрелу – не попал... Заяц в левадку так и покатил, а из левадки в луг... Собаки же где то замешкались... Я ну кричать... Принеслись, увидели – да как пустятся! Растянулись, как бичи. Заяц клубком катится к лесу, а они стрелою наперерез... Я бегу, ног не слышу и сапоги сбросил... вот, вот уйдет... ан нет! Растянули, настигли!.. А на обратном пути и другого затравил!
– Где же ты сапоги бросил? – допытывалась в ужасе Катря.
– А там, в бурьянах... после найду.
– Молодец, Андрийко, молодец! – восторгалась Оксана.
Хлопец действительно был красив, так и просился на
полотно. Симпатичное личико, детски нежное, алело здоровым румянцем; темные глаза горели удалью и утехой; волосы, подстриженные грибком, были ухарски закинуты; штанишки, подкрученные за колени, обнажали белые, мускулистые ноги. Во всей еще несложившейся фигуре его видны были природная гибкость и грация.
– Иди переоденься, – настаивала Катря, – чтоб тебе еще не досталось за сапоги!..
– Эх! – махнул рукою Андрийко.
– Любый, славный! – обняла его крепко Оксана.
– Пусти, – вырывался хлопец, – мне есть хочется... аж шкура от голода болит.
Заскрипела внутренняя дверь, и в светлицу вошла сгорбленная старуха, повязанная темным платком. Глянула она на Андрея и ударила руками об полы.
(Продовження на наступній сторінці)