Эйслебен. Письмо от господина Листа! А!.. (Разрывает конверт.) Душевно, душевно рад. Моя дочь Вероника и — юстиции советник Рамингер. Пожалуйста, прошу вас, садитесь. (Не читая письма.) Где же это мои, ut dicitur, очки. (Шарит по всем карманам.) Ну, что же, что господин Лист, как он поживает? Отличный, превосходный человек. Благодаря ему я мог напечатать мои... гм... скромные труды в герцогской типографии в Веймаре; и какое чудное издание, in quarto , я вам потом покажу. Что он поделывает в Веймаре?
Вагнер. Лист? Да ведь он капельмейстер Веймарского театра.
Э й с л е б е н. Ах да, капельмейстер — пустое занятие для такого прекрасного человека. Да, кстати о капельмейстерах, вы читали, что какой-то капельмейстер... э-э-э... как его фамилия, любезный советник?
Рамингер (с места, играя табакеркой). Рихард Вагнер.
Вагнер (вздрогнув, резко оборачивается). Что? Что вы сказали?
Эйслебен. Да, именно Вагнер. Какой-то бездельник Вагнер сжег королевский театр в' Дрездене. Должно быть, поссорился с директором.
Вагнер (гневно). Какая чепуха! Какой дурак вам это сказал?
Эйслебен. Как какой дурак — господин советник... (Смутившись.) То есть, конечно...
Рамингер встает.
Гм, гм, где же это мои очки? Ага, вот где они. (Надевает очки.) Господин советник.
Рамингер. Я ухожу, мне пора в суд.
Эйслебен. Одну минуту, я только прочту письмо. (Читает.) "Почтеннейший и дорогой господин Эйслебен. Помня Вашу сердечную доброту, обращаюсь к Вам с покорной просьбой. Письмо это передает Вам профессор Вертер из Берлина, который объяснит Вам, какого рода помощи мы от Вас' ожидаем. Горячо рекомендую Вам этого человека, моего друга и замечательнейшую личность в Германии. Примите уверение в неизменной преданности. Франц Лист". Очень рад познакомиться. (Жмет Вагнеру руку.) Рад служить вам, любезный коллега.
Рамингер беседует с Вероникой. Вагнер. Благодарю.
Эйслебен. Так вы из Берлина и, стало быть, из самых аванпостов науки. Профессор Вертер, позвольте, дайте вспомнить...
Вагнер (смущенный, оглядываясь на Рамингера). Собственно, я... не вполне профессор... сам я считаю себя только учеником. Дело в том...
Эйслебен. О, узнаю молодую скромность... А-а, вспомнил, вспомнил: профессор Вертер — историк гражданского права, как же, слышал! О, стало быть, вы вдвойне коллега. (Жмет ему руку, не давая опомниться.) Римский цивилист, как и я! Конечно, ученик Вальтера?
Вагнер. Да... конечно... Но только я хотел вам сказать...
Эйслебен (не слушая). Чрезвычайно интересно. Вы меня извините, но такой исключительный случай, и я не могу удержаться от соблазна предложить вам один вопрос. Этоменя давно интересует. Как вы смотрите, Вальтер, и вы у вас в Берлине, на новацию — tres mihi magnus Apollo,— разрешите мои сомнения. (Берет его за пуговицу.) Как по вашему мнению, стипуляция, которая приводит к обязательству, или отклоняет от него sponsor'a, будет новацией или нет? С кем вы согласны, с Гаем 16 или Сульпицием Руфом 17? И с другой стороны, погашает ли Аквилиева стипуляция все тяжбы сторон, или только данные? Важен здесь animus novandi или нет?
Вагнер (беспомощно оглядываясь). Это... это... конечно, весьма спорный вопрос. Эта... гм-гм... си-симуляцид.
Эйслебен. То есть стипуляция, вы хотите сказать?
Вагнер (раздражаясь). Ну да, конечно, я же говорю — стимуляция.
Эйслебен. Виноват, не стимуляция, а стипуляция. Вагнер (не выдержав, гневно). Да какое мне дело до этой стипуляции, будь она трижды проклята!
Эйслебен в ужасе.
Простите... (Проводит рукой по лбу.) Я немного устал с дороги.
Вероника (спешит на помощь). Как тебе не совестно, папа. Господин Вертер едва приехал, устал с дороги, а ты сейчас же пристал к нему со своей противной латынью. Не слушайте его, доктор, идемте лучше в столовую, я угощу вас кофеем.
Вагнер (целует руку Веронике). Благодарю вас, милая фрейлейн. Я действительно немного проголодался.
Рамингер. Мое почтение, фрейлейн, до завтра. (Кланяется.)
Вероника. До свидания, господин советник. Идемте же, доктор, вот сюда.
Вагнер. Благодарю.
Оба уходят— направо.
Эйслебен (стоит в немом изумлении, подняв кверху ладони).
Пауза.
Странный, ut dicitur, профессор. Называет стипуляцию симуляцией, да еще чертыхается. Гм!
Рамингер (со шляпой в руке). Да, чересчур странный. Боюсь, что тут действительно симуляция. Я бы на вашем месте заявил в полицию. По-моему, он такой же профессор, как я... капельмейстер. Совершенно подозрительный субъект.
Эйслебен (в испуге). Что вы говорите, советник! Друг Франца Листа!
Рамингер. Я уверен, что это какой-нибудь агитатор — бунтовщик из Саксонии или Раштатта, приехавший поднимать рабочих. Увидите, я его поймаю. Ну, мне пора. Прощайте. До завтра!
Эйслебен. Прощайте, советник. Да, могу вам сообщить (оглядывается) по секрету, что Вероника... она согласна, дорогой советник.
Рамингер (жмет ему руку). Буду счастлив услышать это завтра от самой фрейлейн Вероники. До завтра. (Уходит.)
Эйслебен (один). Советник чересчур подозрителен. Хотя, действительно, странный... гм... профессор. (Достает письмо.) "Горячо рекомендую Вам этого человека, моего друга и замечательнейшую личность в Германии". За-ме-ча-тельнейшая личность в Германии! (Прячет письмо.) И все-таки, зачем чертыхаться?
Входят Вероника и Вагнер.
Вероника (живо). Папочка, ты один? (Оглядывается.) Можете говорить, мейстер советник уже ушел. Папа, оказывается, это Рихард Вагнер, композитор, автор "Тангейзера" и других опер. Подумай, какое совпадение. Только он и не думал жечь театра. Это все газеты наврали.
Эйслебен от изумления садится.
Эйслебен. Как Рихард Вагнер? Так вы не профессор Вертер? Вот так стипуляция, х1 сИскиг.
Вагнер. Простите меня, профессор. Давая вам письмо Листа, я должен был сейчас же сказать свое настоящее имя, но ваши слова о Вагнере, поджигателе театров, а главное присутствие этого советника помешали мне это сделать. Конечно, я никогда не изучал римского права. Я музыкант и поэт, а теперь я ^беглец и изгнанник. Прошу у вас помощи и приюта.
Эйслебен (вставая, с достоинством). Кто бы вы ни были, но если вы просите крова и защиты — я и мой дом к вашим услугам. (Протягивает ему руку, которую Вагнер жмет.) Вы мой гость — этим все сказано.
Вероника (радостно). Видите, мейстер, я вам говорила.
Вагнер. Франц Лист был прав. Узнаю вас в этом ответе. Но все-таки я должен рассказать вам о себе, чтобы вы знали, кого приютили. Лист — музыкант, как и я, но вы, вы должны знать, что я политический беглец и даже революционер.
Эйслебен (садится). Революционер! Так и есть! Советник был прав!
Вагнер (садится). Да, революционер. (Воодушевляясь.) Когда саксонский король распустил парламент, когда черные лапы тиранов протянулись к германской свободе, я вместе с другими схватил ружье, чтобы защищать нашу единую конституцию, нашу великую хартию вольностей, которую лучшие сыны народа создали с таким трудом в великий год пробуждения.
Эйслебен (подпрыгивая на стуле). Верно! Лучшие сыны народа! И Гагерн впереди всех!
Вагнер. Сначала мы взяли верх. Но потом пришли пруссаки, и мы не могли устоять. Пруссия совершила подлое Дело. Она нарушила мир Германии, она наступила солдатским сапогом на святое дело свободы.
Эйслебен (в сторону). Верно! Верно! Я всегда это говорил. И Генрих Гагерн тоже! Вашу руку, доктор!
Йероника (смеясь). Папа, да ты и сам революционер!
Эйслебен. Да! Если революция подымает меч за свободу... тогда и я... революционер. Да! И я!
В а г н е р. И вы, и все лучшие немцы, доктор! Да, но началась жестокая расправа, и, спасая свою голову, я должен был бежать из Дрездена. Долго бродил я усталый, голодный, без вещей, без копейки денег, пока не добрался до саксонской границы, мимо патрулей, которым едва не попался. В Хемнице 18 я нашел моих родственников... но родственники не приняли изгнанника...
Вероника. Сколько вы перенесли, мейстер!
Вагнер. Наконец, я добрался до Веймара и здесь у моего друга Франца Листа в первый раз вздохнул полной грудью... Там, в прохладных аллеях парка и тихих коридорах театра, все дышало искусством и старой немецкой поэзией. Здесь меня знали как поэта, и мой любимый "Тангейзер" 19 шел на этом славном театре. Я уже начал думать о будущем... как вдруг (с горечью) вчера, как раз по время репетиции "Тан-гейзера" пришел из Дрездена приказ о моем аресте...
Вероника. Господи!
Эйслебен. Да, longas regibus esse manus — у царей длинные руки.
Вагнер. Да, и эти руки достали меня в Веймаре... И вот я снова беглец. Бросив милый город и милый театр, бросив Тангейзера и свою дирижерскую палочку я снова бежал, не смея больше ступить на немецкую землю. Я должен бежать за границу... в Париж... бежать, унося на сапогах пыль немецкой земли, а в сердце — милые немецкие саги, родную немецкую печаль... О, вы, дорогие мечты... Мечты лесов и полей, мечты звезд и луны, вечерние мечты о деревенском колоколе, который звонит сигнал гасить огни, о милой немецкой девушке, которая улыбается так нежно, с такой материнской лаской. (Целует руку Веронике, низко склонив голову. Потом подымает ее с новой энергией.)
Вероника. Вы вернетесь, вы вернетесь, мейстер. Вы вернетесь знаменитым, признанным всей Германией.
Вагнер (убежденно). Да, я вернусь! Но пока я изгнанник. И вот о чем я прошу вас, профессор. Мне нужно скрыться на несколько дней, — Лист говорил мне, что у вас есть родственник Вернедорф в имении около Иены.
(Продовження на наступній сторінці)