Остановился у книжного магазина. Строили его еще в райцентровские годы, Ярослав писал репортаж об открытии, кто-то из редакционных коллег в перечень имен известных писателей, чьи книги предлагает покупателям магазин, вписал имя Петруни, типография хваталась за животики, перемигивались корректоры, когда он входил в комнату, только он ничего не знал, увидел уже в полосе, когда вычеркнул Я. Петруню гневным росчерком пера. Теперь на полках магазина пылились три его книги, по десятку экземпляров каждой, книжный голод обошел стороной эти места, а преодолевать издательские трудности он умел — ходить по кабинетам, любезно улыбаться директорам издательств, добиваться больших тиражей научился — и вот где его тиражи.
— О, у вас есть Петруня! — бодро обратился к продавщице, которая меланхолично глядела в окно на вершины осокорей, уже тронутых осенью. — Можно я куплю для знакомых? Не бойтесь, спекулировать не стану.
— А мне что, хоть и спекулируйте. Этого добра у нас на складе навалом.
Взял по три экземпляра каждой книги. Подарит актерам. С автографами.
— Я когда-то здесь работал. Еще когда Тереховка была райцентром.
— А разве Тереховка была райцентром? Я и не знала. С вас семнадцать рублей двадцать копеек.
— Вы здесь недавно?
— Ой, давно, седьмой год. Пора бросать, уйду в продовольственный. Хороших книг дают мало, а все вот такое. Только учебники и выручают.
Он молча кивнул и вышел. Швырнул книги на сиденье. Закурил. Продавщица из окна смотрела не на Петруню и не на его машину. Все на тот же осокорь, на суку которого сидел худой черный кот, а на облысевшей верхушке базарили галки. Желтый, словно светящийся изнутри лист лег на крыло "Волги". В Пакуле ему недоставало цвета. Полесье — чернозем, болота, белые хаты, черные с пятнами зеленого мха стрехи. Как окно в иной мир — семь цветов радуги в учебнике по физике, вклейка. И листья осокорей. В сентябре нежно-нежно желтые. Праздничные. Зеленая трава, серая пыль на дороге. Начало осени. Начало учебного года. Стало жаль себя, того парнишку. Экая сентиментальность. Завел двигатель, медленно тронулся. По тереховскому Крещатику. Так называли когда-то главную улицу райцентра. От книжного магазина до чайной. Километр мостовой, дальше — грязь. Лужа, широкая, как море. Тереховское море. Когда-то он искупался в этом море — с мотоциклом, резко затормозил, плюхнулся с головой, алкаши стояли на крыльце чайной, хохотали. А в первое лето вечерами он ездил по тереховскому Крещатику на велосипеде без рук, руки на груди, — вроде бы никого не видя — между влюбленными парами, стайками девчат, табунками подвыпивших парней и парами чинных тереховских служащих, которые прохаживались по главной улице, совершая вечерний моцион и демонстрируя местные и мринские моды.
Ярослав подъехал на "Волге" к столовой и, хотя дальше стлался гладкий асфальт, развернулся. Еще один разворот — у книжного магазина. И снова — медленно, словно плыл во сне, — к чайной. Откинувшись на спинку сиденья, на модные массивные подголовники. Но никто на него не смотрел. Некому было смотреть. Ни на него, ни на смушковые чехлы сидений, привезенные из Болгарии. На лужайке у моста паслась привязанная к дереву коза. Выставив рожки, она намеревалась смело таранить машину, но веревка не пустила. Ярослав включил стереомагнитофон. Сентиментально-печальный шлягер заполнил салон "Волги". Он поспешно нажал на клавишу. Не поддаваться настроению. Прежней Тереховки давно нет, а для нынешней он никто, пришелец. И никому ничего он уже не докажет, ни своей роскошной машиной, ни итальянским кожаным пальто.
Но ведь он едет на собственной машине по тереховскому Крещатику, едет! Эй, вы, кто здесь ходил четверть века назад, оглянитесь, всплесните руками, раззвоните по райцентру, от учреждения к учреждению, что видели Петруню из редакции за рулем, в черной "Волге", Петруню, шнырявшего по вечерам среди людей, которые вышли подышать свежим воздухом, на дребезжащем редакционном велосипеде! Того пролазу-Петруню, который не стоял в общей очереди к буфетчице, а пристраивался обедать к боковушке для районного и приезжего начальства…
Пленка памяти — стоп! Так фиксируются на телеэкране в замедленном кадре-повторе драматические моменты футбольной баталии. Голевая ситуация. Начинал он в районке с репортажа о заготовке силоса, потом был фельетон про местных торговцев, про засиженные мухами витрины с немытой посудой. А на следующий день, когда Ярослав пришел обедать и скромно занял очередь, к нему подошел директор столовой, отозвал в сторону, извинился, поблагодарил за правильную критику, доложил, какие принимаются меры, и пригласил в отдельную комнату, банкетной называлась, там уже был накрыт стол, холодная закусочка, и дымящийся борщ, и пиво. Потом ему принесли отбивную с только что поджаренным картофелем, который так и таял во рту, с тех пор он ежедневно ел отбивные в отдельной комнатке, так распорядился директор, первое отличие таланта, вот откуда все началось, а потом директора посадили за финансовые злоупотребления, фельетон забылся, он уже стоял в общей очереди, обедал вместе со всеми и в общем зале, общим борщом и общими котлетами, но первый жизненный урок отложился в мозгу, вот он, можно нащупать, можно увидеть, как красную лампочку на приборах в кабине автомашины, которая загорается, если…
Он резко свернул в сторону и затормозил у сельского Совета. Даже не включил сигнал правого поворота. Нарушил правила, хотя старался не нарушать. Правил уличного движения. И правил жизненного движения. Кто нарушает, того штрафуют. Тот попадет в аварии. Он хорошо водит машину. И машину нашей семьи, добавляет Ксеня, если она в хорошем настроении, если они не ругаются; впрочем, они почти не ругаются; когда это было в последний раз?.. Нарушил правила, чтобы не додумывать до конца, чего додумывать не хочется.
Прежде, в годы его юности, в этом домике помещался районный кабинет партийного просвещения, заведующая держала для начальства два комплекта шахмат. Ярослав тогда увлекся шахматами, а когда приехал чемпион из области, кандидат в мастера, уже и фамилия вылетела из головы, чемпион написал статейку в районную газету, Петруня готовил ее к печати, познакомились, Ярослав возьми и сболтни: "Вот колеблюсь, чему посвятить жизнь — шахматам или литературе…" Чемпион повел его в парткабинет и дал за полчаса три мата, не глядя на доску (сидел в комнате заведующей, шутил с ней, небрежно бросая через открытые двери: "Конь — дэ три, слон — аш пять…"), шоковое состояние, долго обходил парткабинет стороной, место позора, колоритный факт из биографии Ярослава Петруни, писателя, широко известного… в своей семье…
Давно собирался написать о тереховской жизни, но так и не решился. И Бермут здесь не виноват. Написал сентиментально красивые картинки из детства. А дальше — стена, запретная зона. Страх заглянуть в себя, истинного. Кроме той частички души, где все такое трогательно-лирично-литературное… Когда же его сусальные пассажи приелись издателям, черпал темы из газет, закупая прессу по утрам пачками, из Ксениных минорных воспоминаний о Карпатах, из разговоров с коллегами, не брезговал ничем, даже ирпеньскими анекдотами. А еще — книги. Великий книжник Ярослав Петруня! Вспомнился сын: "филологические упражнения"… Система для чтения и производства новых книг — вот кто он. Замкнутая система. Лишенная контактов с окружающей средой. Не запрограммированная на духовное усовершенствование. Без критического отношения к себе нет самосовершенствования. Нет духовного роста. В литературном микромирке. Страх перед реальной жизнью. Появился. Незаметно. Страх перед общением с людьми не из литературной среды. Страх сквозняков. А по вечерам на даче или в Доме творчества щелкнуть замком своей комнаты — и тайно от посторонних глаз пить вино. Чтобы прогнать страх творческой неполноценности, страх пустоты…
Толстощекая секретарша тюкала пальцем на пишущей машинке.
— Простите, я могу видеть председателя сельского Совета?
— Они у себя.
"Их нет, но ихнее пальто висят", — вспомнил давнее, тереховское, так помощник отвечал на вопрос о председателе райисполкома, едва не рассмеялся, уже на пороге кабинета сделал серьезное лицо. Слыхивал от бывших тереховцев, что теперь в селе председательствует младший Гудима, брат Василя, но едва узнал его. Помнит худощавым парнем, а теперь за массивным канцелярским столом сидел полный и уже весь седой мужчина предпенсионного возраста.
— Добрый вам день, Андрей Мефодиевич! Не узнаете?
— Скажете, кто будете, — сразу же узнаем, — оторвался от бумаг, разложенных на столе.
— Земляк я ваш, работал когда-то в редакции районки, — сделал паузу, — Ярослав Петруня.
— Теперь узнаю́, как же, и прошу садиться в нашей хате. Давно в наших краях не бывали, все по столицам. Где сейчас трудитесь?
— Книги пишу.
— Это мы знаем. Хотя книжек и некогда читать, но газеты просматриваю и радио слушаю, так что полная информация. А работаете где?
— Писателем и работаю, где ж еще, на творческих хлебах называется.
(Продовження на наступній сторінці)