И ладненько. Все чудесно. Все складывается в пользу коротенького романчика с Маргаритой. Чтобы раз-два — и развязка. Растягивать нет смысла. Жизнь нельзя не любить, если ты еще здоров и ждет тебя прекрасная Маргарита. Плюс благодарное уважение земляков. Бермут звонил вчера вечером, хвастал: такую рекламу организовал! Впрочем, его и без рекламы во Мрине знают. Вы слышали, на премьеру своей пьесы приезжает Ярослав Петруня! Тот Ярослав Петруня, которого вывели из первомайской колонны, когда колонна школьников выходила уже на центральную мринскую площадь: он был в стареньком поношенном пиджачке и серой рубашке, а все школьники — в белых рубашках и красных галстуках, показательная школа, портил общую картину, сразу видно — из Пакуля… Ты жив еще, школьный бюрократ, будешь ли сегодня в театре, узнаешь ли мальчика, которого когда-то выдернул из праздничной колонны, куда его поставила тетка, и ранил на всю жизнь, вспомнишь ли мою детскую слезу, жгучую слезу?..
Но это уже — лирика. Жизнь все поставила на свои места. Теперь — все чудесно. Плюс Маргарита: квартальная премия… Прогресс, как теперь говорят.
Телефон. Кто бы это мог? — так рано, восьми еще нет…
— Что поделывает классик? Нежится с супругой в постели? Утро "укрепления семьи"?
Наталья, подруга Ксени. Вместе учились в консерватории. На последнем курсе вышла замуж за престарелого архитектора, бездетного вдовца. Квартира. Машина. Дача. Теперь разошлась и все начинает сначала. Встретилась с молодым человеком, носит теперь одежду спортивного стиля. Привела к нам на смотрины, Ксеня считается практичной, мудрой в житейских вопросах женщиной. Мо́лодец весь вечер просидел молча и, лишь когда речь зашла о футболе, проявил блестящую эрудицию. Петруня спортсменов недолюбливал. Благодушный, ироничный старичок архитектор в роли Натальиного мужа был ему куда симпатичнее. Ревность. Стареющего мужчины к мужчине молодому. Старик архитектор, наверное, догадывался о них с Натальей, об одной их ночи, потому что после этого избегал его, а при встречах на улице жалобно улыбался и спешил прочь.
— Классик собирается ехать во Мрин, на премьеру спектакля по своей гениальной пьесе. Поехали, Наталочка, а? Проведем отличный вечер, вспомним молодость…
Сын вновь закрылся в комнате, наполненной музыкой, Ксеня спала.
— А вдруг я соглашусь?
— Прыгал бы от счастья. Честно.
— Ты так мастерски иногда играешь, что даже сам себе начинаешь верить.
— Наталочка, поехали. Банкет, люкс в гостинице. А мне так одиноко будет там.
— Ты уже никогда не будешь одиноким, Ярославчик. Ты уже не сможешь быть одиноким. Одиночество — это особое состояние души, требующее тяжелой внутренней работы. А ты привык к легкости. Во всем. В отношениях с людьми, в отношениях с самим собой. Ты счастливчик, Ярослав. Бог тебя любит.
— Никак ты вступила в секту баптистов?
— Нет, я читаю новый роман Ярослава Петруни.
— Надеюсь, книжка тебе нравится больше, чем ее автор?
— Слушай, писатель, как это тебе удается — иметь две морали, одну — для героев своих книг, другую — для себя? Ты как шут, меняешь маски, а я, дура, ищу твое истинное, настоящее лицо и не могу найти…
Запрещенный прием. Удар ниже пояса. Чего это она завелась? Ярослав помолчал:
— Так едешь или нет? Минута на размышление.
— Уезжаю на гастроли, классик. Я теперь почти самостоятельная женщина и должна сама зарабатывать на гараж. Где твой председатель гаражного кооператива?
— Они еще почивают. Но для тебя — разбужу.
— Это в ее интересах. Не знаю, правда, в твоих ли. Кстати, тот, к кому ты меня ревнуешь, вовсе не спортсмен, а работник торговли.
— К сожалению, Наталочка, я уже давно разучился ревновать. Но в жизни так мало по-настоящему счастливых мгновений. Им никогда нельзя изменять…
— Зови Ксеню, не то — расплачусь…
Он положил на стол трубку и пошел будить Ксеню. Наталья права. Он слишком уж входит в роль. А если бы Наталья вдруг согласилась ехать во Мрин? Есть минуты, которые уже никогда в жизни не повторяются.
…Начиналось лето; пахли травы на лугах; дурманили голову сладкие ароматы цветущих акаций; Наталья гостила у них на даче, старик архитектор был в заграничной командировке; от Натальи пахло зрелой, неутоленной женщиной; запах этот преследовал Ярослава, запах — пронзительнее, чем ароматы пионов и дурманящий дух акации; за два дня гостья замучила Ксеню неутомимой болтовней, и Ксеня обрадовалась, что Наталья наконец уезжает, пусть с Ярославом, которому надо в Киев; выехали под вечер; в боковом зеркальце Ярослав видел свой дачный домик в виноградном венке, Ксеню в красном японском кимоно на белом балконе, возле Ксени — Орест в кресле-качалке, с книгой, все это отдалялось, мельчало, пока совсем не исчезло за зеленой стеной леса; а в машине дурманяще пахло женщиной, и пальцы Ярослава дрожали на баранке; ехали через лес, Ярослав свернул на просеку и остановил машину; он взял Наталью за руку — электрический заряд высокого напряжения, короткое замыкание, вспышка, и она покорно вышла из машины; в нагретом за день лесу пахло хвоей, живица пахла как вино в винных подвалах, но надо всем этим немо звучал зов женщины, вызревшей для любви; он овладел ею недалеко от машины, на теплой хвое, под соснами, Наталья почти не противилась, у каждой женщины, наверное, случаются минуты, когда у нее нет сил сопротивляться, и Ярослав такой минутой воспользовался; потом молча ехали до самого Киева, и уже под самым городом попали в грозу, ливень, какие бывают в начале лета, вода катилась по улицам навстречу машине девятым валом, едва доплыли до Печерска, где Наталья тогда жила, и ничего не оставалось, как поставить машину во дворе и забежать к ней на чашку кофе; вместо кофе они упали на кровать и любили друг друга до полуночи, под грохот за окнами, Ярослав еще был молодым, жадным, Наталья трепетала как земля под грозовой тучей, прижималась к Ярославу в истоме своим горячим телом и сладко стонала: "О, я до сих пор не знала, что такое любовь!" А утром не позвонила, как договорились, и не отвечала на звонки, и не появлялась у них целый год. А когда на следующее лето снова приехала со стариком архитектором к ним на дачу, была молчалива, строга и неприступна, и так до сего времени; потом в жизни Ярослава было много женщин, но та грозовая ночь запомнилась, воспоминание волновало и поныне, потому что в той ночи, в отличие от множества похожих, было что-то истинное, когда он по-настоящему хотел женщину, а женщина хотела его; воспоминание это было как дуновение свежего воздуха в прокуренной, задымленной комнате; а что ему еще вспоминать?!
Ксеня шла к телефону медленно, полусонная, но, услышав Натальин голос, ожила. Эти две женщины держали на своих плечах гаражный кооператив "Эдельвейс". Название кооператива придумал Ярослав. Когда-то именем этого полулегендарного цветка называл Ксеню, родившуюся в Карпатах. Наталье после развода и раздела имущества досталась только машина; гараж, находившийся во дворе дома, остался за архитектором, ветераном и пенсионером. У Петруни был гараж во дворе чужого дома, Ярослав купил его еще тогда, когда обзавелся "Запорожцем", сумел оформить, что тоже стоило сил и нервов. Но теперь гараж сносили вместе с домом. И Ксеня развернула бурную деятельность. Неужто это она — застенчивая голубоглазая гуцулочка, что пела для него всю ночь в лодке, посреди горного озера? Диву даешься, как она вписалась в городскую жизнь, что бы он делал без ее энергии и практичности? Выступала она, правда, все реже, теряла голос, на столичную сцену не приглашали, а слоняться по районным и сельским площадкам ради заработка не было необходимости, он зарабатывал достаточно.
— Слу-у-ушаю. Уже утро? Я еще с закрытыми глазами. Звонил? Почему же он мне не позвонил? Действительно, вчера мы вернулись поздно, были на банкете. Правда, хозяйка считала бутерброды с икрой и красной рыбкой. Ну ты же знаешь мою слабость — люблю посплетничать. Так что он хочет? Я же ему сказала: в кооперативе он будет, если возьмет на себя бетон. Как не может?! Он ведь договорился со своим однокурсником, директором бетонного завода. Мы не филантропическое общество, а гаражный кооператив. Достал дубленку? С этого и надо было начинать. Слышишь, Ярославчик, канадская дубленка, я о ней давно мечтаю. Конечно же берем! Берем, да, Ярославчик? Ну любименький мой, кивни головой. Пусть привозит, я буду дома. Лучше всего между двумя и тремя часами. Но как же теперь мы достанем бетон?
Он чувствовал себя изработавшейся лошадью, которая бредет в конюшню, но у самых ворот ее вдруг хлещут кнутом и снова загоняют в упряжку. Давно уже мучила его мысль о новой повести — крик души. Написать ее хотелось в полную силу, без спешки, без оглядки на критиков.
— Любимый, Наталочка спрашивает, сможем ли мы завтра заплатить за дубленку, две тысячи?
— Конечно, дорогая.
(Продовження на наступній сторінці)